Максим Орлов – «Призыв к подвигу» (страница 3)

Солнце стояло уже высоко, когда «Святой Георгий» окончательно оторвался от погони. «Горгона» скрылась за горизонтом ещё на рассвете, но капитан Штерн не позволял команде расслабляться. До полудня матросы вязали узлы на порванных снастях, латали пробоины в фальшборте и отдраивали палубу от кровавых отметин ночного боя.

Я, Максим, работал вместе со всеми, и должен признаться — такого изнеможения мне ещё не доводилось испытывать. Мышцы ныли, сбитые в кровь ладони саднили от морской соли, а запах — Господи, этот запах! — казалось, въелся в самую древесину брига, и никакой песок не мог его вытравить. Перевязанное предплечье пульсировало болью, но я не подавал виду. Не до того — каждый человек на счету, и отдыхать, когда другие надрываются, было бы низостью.

Солнце припекало всё сильнее, и от мокрой палубы поднимался пар, смешанный с запахом соли и крови. Я тёр доски старой щёткой, которую мне выделил Дед, а сам то и дело поглядывал на горизонт. Где-то там, в пасмурной дали, растворилась «Горгона» — но поклясться могу: Сайлас Вейн не ушёл, а лишь затаился до поры.

Рядом так же молча трудился Ванька. После боя мальчик осунулся, под глазами залегли тени, которых прежде не было. Но он упрямо тёр доски, и в его взгляде читалась уже не детская растерянность, а что-то новое — та особая, горькая твёрдость, которая бывает у людей, переживших первую потерю.

— Не надрывайся, — бросил ему я, проходя мимо с ведром песка.

Он поднял глаза, помолчал немного и ответил не по-мальчишески серьёзно:

— Мне полезно, ваше благородие. Руки заняты — голова не думает.

Я понимал его без слов. Работа была единственным лекарством, и каждый из нас старался утопить в ней тревожные воспоминания.

Дедов урок

На шканцах распоряжался боцман. Еремей Савельич, он же Дед, после ночного боя выглядел так, будто помолодел лет на десять. Голос его звенел над палубой, перекрывая шум работ:

— Эй, ленивые тюлени! Шевелите плавниками! Кто до склянок не управится, будет драить палубу в шторм, да ещё и без рома останется! А кто вздумает халтурить — лично познакомлю с линьком, и знакомство, чую, выйдет не из приятных!

Линёк — плетёный кожаный хлыст — висел у него на поясе, и хотя я ни разу не видел, чтобы Дед пустил его в ход, одно его присутствие служило красноречивым напоминанием. Позже я узнал, что за спиной этого старика стояли десятки плаваний — от Белого моря до Азова, — и что сам Пётр Алексеевич пожаловал ему серебряный рубль за храбрость при штурме Нотебурга. Рубль этот, просверлённый и надетый на гайтан, Дед носил на груди рядом с нательным крестом и ни за что не соглашался потратить — говорил, что он заговорённый.

Когда работы на палубе были окончены, Дед собрал вокруг себя новичков — меня, Юрия и ещё троих молодых матросов, недавно набранных в Кронштадте.

— Вот что, салаги, — проговорил он, усевшись на перевёрнутую бочку. — Вы теперь не просто пассажиры. Вы — команда военного брига «Святой Георгий», который идёт под Андреевским флагом. И должны знать: у моряков свои законы. Писаные — те, что царь Пётр Алексеевич вводит, — и неписаные, которые старше любого указа.

Он обвёл нас взглядом и загнул первый палец:

— Первое: как в море выходить — за борт плюнуть надо. Монетку ли бросить, щепотку табаку ли — это уж кто чем богат. Водяному дань. Иначе обидится.

Один из новичков, здоровенный детина с соломенными волосами, хмыкнул:

— Водяному? Это ж бабкины сказки!

Дед пожевал мундштук трубки и, не повышая голоса, ответил:

— Сказки не сказки, а без этого обряда ещё ни один корабль далеко не уходил. Я, милок, сорок лет в море, и, бывало, всякое видел — чего и объяснить не могу. Хочешь верь, хочешь нет, а только двадцать лет назад шёл я на галере «Святой Пётр» из Архангельска к Соловкам. Капитан у нас был из учёных, над старыми обычаями смеялся. Не бросил монету, не перекрестил борт. И что вышло? У самого горла Белого моря налетел шквал — да такой, что трое за борт ушли, а мы едва до берега добрались.

Детина замолчал. Дед загнул второй палец:

— Второе: женщина на корабле — к беде. Это вам любой старый моряк подтвердит.

При этих словах я невольно бросил взгляд на Юрия. Тот стоял, низко надвинув треуголку, и лица его было не разобрать. Но пальцы — я заметил — сами собой сжались на поясе, где висел нож.

— Отчего так, Дед? — спросил кто-то.

— А Бог весть. Может, море ревнует. Может, просто мужики при женщине дурнее делаются. А может, и то, и другое. Но ежели окажется на борту, да ещё и тайно — море правду всё одно наружу вытащит. Как якорь со дна.

— А что тогда? — тихо спросил Юрий.

Дед прищурился и выбил трубку о доску:

— А тогда, парень, всё от капитана зависит. И от Бога.

Он помолчал и закончил:

— Третье: свистеть на палубе нельзя — ветер накличешь. Четвёртое: перед выходом с якоря читать «Живый в помощи» и крестить грудь трижды. Пятое: за борт смотреть не в полглаза, а во все — потому что смерть всегда приходит оттуда, откуда не ждёшь. А теперь марш работать!

Мы разошлись, но слова Деда засели в голове, точно заноза. Юрий отошёл к борту и долго стоял, глядя на воду. Я видел, как тонкие пальцы теребили галун кафтана, и думал о том, что тревога моя не напрасна.

Воспоминания

К концу недели погода наладилась. Вечерами матросы собирались на баке, играли в кости и травили байки. Именно там я узнал больше о товарищах.

Прохор, канонир с кулаками-ядрами, оказался из беглых крестьян. Как-то вечером он сам рассказал мне свою историю — короткую, как выстрел:

— Был я крепостным у графа Шереметева. Участвовал в осаде Выборга, как пушки там ставили. А после боя заснул с устатку — и не услышал, как офицер окликнул. Тот меня, сонного, плетью перетянул. Ну, я в долгу не остался — сдачи дал. А за это — под военный суд. Бежал. Теперь вот здесь. Море — оно справедливей. Пушка не спрашивает, кто ты по рождению.

Он ворочал орудие один, как игрушку, а после боя выпивал бочонок рома, не поморщившись, и пел песни страшным, как гром, басом.

Ванька прибился к нам с Юрием. Как-то я застал его за разговором с Юрой: мальчишка впервые встал к помпе, и Юрий показывал ему правильную стойку — почти невесомо, одними кистями, но с какой-то неуловимой женственной точностью. Завидев меня, Юрий отдёрнул руку и отошёл, а Ванька спросил:

— Дяденька Юрий, а ты где так научился?

Тот лишь усмехнулся:

— Насмотришься — и не тому научишься. Давай-ка ещё раз.

В этом было что-то трогательное — и что-то пугающее. Я видел, как Ванька тянется к Юрию, и боялся, что тайна раскроется раньше времени. Но пока всё обходилось.

Был ещё сутулый датчанин-лекарь и штурман фон Берг — голландец, который в молодости ходил на торговых судах до самой Вест-Индии и помнил там каждую бухту, каждый риф.

Однажды вечером он рассказал, что видел, как карибы скармливали пленников акулам. Матросы слушали, разинув рты, а Дед только плевался: «Врёт твой голландец!» Но я-то видел: сам Дед слушал внимательнее всех.

Капитан Штерн иногда садился поодаль от общего круга, молча курил и слушал песни. Лицо его было как камень, но в глазах тлела печаль. Много позже я узнал, что он потерял жену и сына во время чумы 1709 года и с тех пор искал утешения в море.

«Море — хороший собеседник, — сказал он мне однажды на ночной вахте. — Оно не врёт и не жалеет. С ним либо справляешься, либо нет». Я часто вспоминал эти слова — особенно в минуты, когда казалось, что сил больше не осталось.

Кровавый парус

На пятнадцатый день плавания случилось происшествие, заставившее вспомнить слова Деда о суевериях.

Утро началось серо и зябко. Когда я поднялся на палубу, матросы уже столпились у фок-мачты и что-то разглядывали. На парусине, которой был обмотан фор-марсель, проступило тёмное пятно, напоминавшее очертаниями человеческую фигуру.

— Что это? — спросил я у Деда.

— Кровь, — коротко ответил он. — Проступила сквозь парусину. Стало быть, в этом месте убили кого-то — и не похоронили как должно.

— Может, ржавчина?

— Ржавчина — она рыжая, а это бурое. Нет, парень, это кровь.

Я заметил, как Дед быстро перекрестился — коротко, почти незаметно, но этот жест сказал мне больше, чем любые слова. Старый боцман, сорок лет ходивший по морям, был встревожен по-настоящему.

Матросы зароптали. Кто-то требовал заменить парус, кто-то шептал молитвы. Я оглянулся на Юрия — тот стоял бледный, как полотно, и губы его шевелились. Мне показалось, он прошептал: «Опять…» — но, когда я переспросил, он лишь покачал головой и отошёл.

Капитан Штерн вышел на палубу, осмотрел пятно и спокойно приказал:

— Парус заменить. Старый — за борт. И чтоб я больше не слышал этих разговоров. Мы военный бриг, а не базарные кумушки.

Парус заменили. Но осадок остался. Позже мне рассказали, что Дед распорядился новый парус перед подъёмом обнести вокруг грот-мачты трижды и прочитать «Отче наш». Такого обряда я прежде не знал, но, видимо, старый боцман берёг команду всеми доступными средствами.

— А Дед-то прав, — прошептал мне Юрий, когда мы остались одни. — Море всё видит. И оно не прощает.

— Ты говоришь так, будто сам видел.

— Может, и видел. — Он отвернулся. — Может, и не раз.

Оркнейские скалы

Три дня спустя «Святой Георгий» бросил якорь в бухте одного из Оркнейских островов. Угрюмые скалы, поросшие мхом и лишайником, поднимались над водой, словно спины дремлющих чудовищ. Ветер здесь дул постоянно, пронизывая до костей, но у подножья утёса бил родник — а это было дороже золота.