Максим Орлов – Певучая тьма (страница 2)

— Потому что четыре сотни гражданских — это политика. Потому что Содружество ищет любой повод втиснуть сюда больше кораблей. Потому что...

Он замолчал. В дверях бара появились двое в форме флота Содружества. Не станционной охраны — настоящие, с шевронами и блестящими пуговицами, с оружием на бедре и взглядами людей, которые знают, что мир делится на тех, кто отдаёт приказы, и тех, кто их выполняет.

Они осмотрели бар одним взглядом. И остановились на Воронове.

— Капитан Алексей Воронов? — спросил старший. Молодой. Слишком молодой для своих погон. Лейтенант, которому дали временное звание, потому что настоящих офицеров не хватало.

— Я в запасе, — сказал Воронов, не вставая. — Или вы не видите шеврона на воротнике?

— Мы видим. — Лейтенант сделал шаг вперёд. — Контр-адмирал Хейвуд требует вашего присутствия на брифинге. Немедленно.

— Хейвуд? — Воронов отпил остатки виски. — Старый Хейвуд ещё жив? Я думал, он умер от цирроза ещё при Границе Красной Пыли.

— Контр-адмирал жив и здоров, капитан. И он не привык ждать.

Воронов вздохнул. Он знал, что спор бесполезен. На Фронтире можно было послать кого угодно куда угодно, но не людей в форме флота Содружества. Особенно не тогда, когда они пришли за тобой лично.

— Гриш, — он повернулся к технику. — Если я не вернусь за два часа, забирай мои вещи из камеры хранения. Продавай. Выпей за меня.

— А если вернёшься?

— Тогда выпей со мной. И попробуй найти виски получше. Это дерьмо убивает вкусовые рецепторы.

---

Брифинг проходил не на «Аванпосте-7», а на борту флагмана флотилии — линейного крейсера «Неумолимый», который висел в стыковочном доке станции, словно гигантский стальной кит, заглатывающий планктон. Воронов прошёл через шлюзовую камеру, почувствовав знакомый запах военных кораблей: озон, смазка, дезинфектор и под ними — едва уловимый аромат страха. Даже на линкорах, даже на флагманах люди боялись. Просто прятали это лучше.

Его провели в конференц-зал, который назывался «оперативной рубкой», но был по сути театром с одним зрителем. За длинным столом из чёрного полимера сидел контр-адмирал Хейвуд.

Старый Хейвуд. Да, он был жив. И да, он выглядел так, словно смерть уже несколько раз заходила к нему в гости, но каждый раз уходила, не дождавшись, пока он нальёт ей выпить. Его лицо было желтоватым, с прожилками разбитых капилляров, глаза — влажными и пронизывающими. На шее, под воротником формы, виднелись шрамы от старой операции — замена сонной артерии, вспомнил Воронов. Или что-то хуже.

— Садись, Воронов, — Хейвуд не встал. Его голос был хриплым, словно он говорил сквозь песок. — Ты пьёшь?

— Закончил.

— Жаль. Мне нужны трезвые люди, но мне *нравятся* пьяные. Они честнее.

Воронов сел. Стул был неудобным — военный стандарт.

— Четыре дня назад, — начал Хейвуд, не тратя время на прелюдии, — колонизаторный транспорт «Пилигрим» вышел из гиперперехода в точке Кейп-Верде-7. Стандартная процедура: доклад диспетчеру, коррекция курса, активация маяка прибытия. Через шестнадцать минут связь оборвалась. Маяк замолчал. Сканеры «Аванпоста» зафиксировали вспышку в спектре гамма-излучения, после чего — ничего. Никаких обломков. Никаких сигналов бедствия. Никаких пиратских переговоров.

— Взрыв двигателя? — спросил Воронов.

— Нет. Мы отправили разведывательный корвет «Сокол». Он вернулся три часа назад.

Хейвуд нажал кнопку на пульте. Стена за его спиной ожила, превратившись в голографический экран. Воронов увидел космос — обычный, тёмный, усыпанный звёздами. И посреди этого космоса — обломки.

Но это были не обломки корабля. По крайней мере, не такие, какие он видел раньше.

— «Сокол» обнаружил это на координатах последнего сигнала «Пилигрима», — продолжил Хейвуд. — Обломки разбросаны на площади в тысячу квадратных километров. Но они... неправильные.

Воронов встал и подошёл ближе к экрану. Он видел обломки — куски металла, сплавов, пластика. Но их формы были... органическими. Они изгибались, как кости, сплетались, как ветви деревьев, образовывали структуры, которые не имели права существовать в невесомости. Некоторые куски *пульсировали* — медленно, ритмично, словно сердца в состоянии анабиоза.

— Это остатки «Пилигрима»? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Да. И нет. — Хейвуд выключил изображение. — Наши эксперты не могут определить, что произошло. Металл подвергся какому-то... воздействию. На молекулярном уровне. Сплавы перекристаллизовались, образовав структуры, которые мы не можем объяснить. И ещё кое-что.

Он бросил на стол маленький металлический цилиндр — регистратор чёрного ящика.

— Это единственное, что «Сокол» смог забрать. Запись с мостика «Пилигрима». Последние минуты.

— И?

— Послушай сам.

Хейвуд нажал кнопку. Из динамиков полился звук — тот самый напев, который слышала Далия Рессер за мгновения до конца. Но здесь, в металлической рубке «Неумолимого», он звучал иначе. Громче. Ближе. Словно сама рубка начала петь.

Воронов почувствовал, как у него заплясали мурашки по спине. Не от страха. От *узнавания*. Словно он слышал эту мелодию раньше. В другой жизни. В другом сне.

— Выключите, — сказал он резче, чем хотел.

Хейвуд выключил. Тишина, вернувшаяся в рубку, была густой и тяжёлой.

— Ты слышал это раньше, — это был не вопрос.

— Нет.

— Врёшь, Воронов. Я вижу это по твоим глазам. Ты слышал. Где?

Воронов молчал. Он думал о войне. О «Границе Красной Пыли», где флот Содружества столкнулся с флотилией Фронтира. О трёх днях боя, когда вокруг гибли корабли, а космос был усыпан обломками, словно мёртвым снегом. О том моменте, когда его истребитель «Горгона» потерял управление и начал кружиться в пустоте, и он, задыхаясь, с поломанным ребром, слышал... что-то. В радиоприёмнике. В голове. Напев. Тихий, далёкий, зовущий.

Он никому не рассказывал об этом. Врачи списали на кислородное голодание. Он сам почти поверил.

— На войне, — сказал он наконец. — При Границе. Перед тем как меня подобрали спасатели.

Хейвуд кивнул, словно это подтвердило его худшие опасения.

— Мы называем их «Певучие», — сказал он тихо. — Неофициально. Официально они не существуют. Но за последний год на Фронтире пропало семнадцать кораблей. Гражданских, военных, пиратских — без разбора. Все — в этом секторе. Все — после того как связные зафиксировали аномальный сигнал.

— Что вы хотите от меня? — спросил Воронов.

— Ты лучший пилот, которого я знаю. И ты единственный, кто слышал их *и выжил*. — Хейвуд встал. Его руки упирались в стол, и Воронов заметил, как они дрожат. Не от старости. От ярости. Или от страха. — Я формирую ударную группу. Мы летим к обломкам «Пилигрима». Нам нужно понять, что это. И если нужно — уничтожить.

— Почему я? У вас есть сотни пилотов.

— Потому что ты не боишься умирать, Воронов. Я видел твою послужную карту. Три раза ты оставался в гибнущих кораблях, потому что считал, что должен прикрыть эвакуацию. Три раза тебя вытаскивали из разбитых кабин, как мешок с костями. Ты не боишься смерти. А они... — он кивнул на регистратор, — они чем-то питаются. И я думаю, что страх — их любимое блюдо.

Воронов посмотрел на свои руки. Они были в шрамах — ожоги от электропроводки, порезы от осколков, следы от хирургических швов. Руки человека, который должен был умереть много раз, но каждый раз возвращался.

— У меня есть условие, — сказал он.

— Назови.

— Мой корабль. «Горгона». Она в ремонтном доке станции, ждёт утилизации. Я хочу, чтобы её восстановили. Полностью.

— Сделано.

— И ещё кое-что. — Воронов поднял глаза. — Если мы столкнёмся с... с ними. Если всё пойдёт не так. Вы не оставите моих людей. Никого. Даже если приказ будет — отступить.

Хейвуд долго смотрел на него. Потом протянул руку.

— Договорились, капитан. Добро пожаловать обратно на службу.

---

Воронов вышел из рубки и чуть не столкнулся с женщиной, стоявшей у двери. Она была моложе его — лет тридцати, с короткой тёмной стрижкой, в белом лабораторном халате, который выглядел на фоне серых стен корабля чужеродно, словно цветок на кладбище.

— Капитан Воронов? — она протянула руку. Пальцы были длинными, с узлами от письма на планшете — редкость в эпоху нейроинтерфейсов. — Майя Сорокина. Научный офицер ударной группы. Ксенобиолог.

— На Фронтире нет ксенобиологов, — сказал он, не пожимая руки. — Потому что на Фронтире нет ксено. Только люди, пытающиеся убить других людей.

— Возможно, — она не убрала руку, — именно поэтому меня и взяли в группу. Чтобы проверить, остаётся ли это правдой.

Он всё-таки пожал ей руку. Её ладонь была холодной.

— Вы слышали запись, — сказала она. Не вопрос.

— Да.