Максим Орлов – Огни забытых городов (страница 4)

— Что рассказывать? — спросил он наконец.

— Откуда он у тебя. Что он даёт. Почему ты знаешь маршрут. И почему ты мне не сказал об этом до того, как мы загрузились в поезд и закрыли гермодверь.

Он вздохнул. Долго, тяжело — так вздыхают люди, которые понимают, что врать больше не получится.

— Жетон отца. Он служил в инженерных войсках, занимался эвакуацией спецконтингента. Когда начался коллапс, его часть перебросили на этот маршрут. Я нашёл жетон через три года после катастрофы, в его кабинете, в бывшем штабе. Там же — карты, схемы, протоколы.

— И ты молчал.

— Я не знал, существует ли поезд. Знал маршрут, знал, куда он вёл. Но не знал, сохранился ли состав. Думал, это просто ещё одна легенда.

— А когда я сказала, что нашла бронепоезд? — Понял, что легенда стала металлом. Я повернулась к нему.

Глеб сидел, опустив голову, пальцы всё ещё в кармане, но уже не теребили жетон — просто сжимали его, как талисман.

— Зачем тебе Хранилище? — спросила я тихо.

Он поднял глаза. В них не было страха. Только усталость.

— Связь. В Хранилище есть антенна дальнего действия. Я хочу отправить сигнал в южный сектор, где законсервирована моя семья. Жена, дочь. Их эвакуировали за три дня до коллапса. Я не знаю, живы ли они. Но если живы — сигнал может дать им знать, что я здесь. Что я иду.

Я молчала. В его словах была логика. Та самая, которую я боялась услышать. Потому что теперь я понимала: ради этого сигнала Глеб пойдёт на всё. Возможно, даже на предательство.

— Почему ты не сказал сразу? — спросила я.

— Потому что ты бы не взяла меня. Ты ищешь реактор, источник энергии. А я — связь. Тебе плевать на антенну, тебе нужен реактор. Если бы ты знала, что я отвлеку ресурсы на сеанс связи, ты бы нашла другого механика.

Я не ответила. Потому что он был прав. Если бы я знала это до отправления, я бы сто раз подумала. Но теперь мы были в пути. И другого механика не было.

— Ладно, — сказала я. — Расскажешь детали про жетон, когда подойдём к «Саркофагу». Если он нам понадобится, я должна знать всё.

— Понадобится, — кивнул Глеб. — Без жетона «Саркофаг» не пройти.

Тоннель уходил вниз, под уклон в двенадцать градусов. Поезд ускорился, несмотря на тормозные колодки, — масса давила вперёд, и турбина не успевала сбрасывать обороты. Я перевела двигатель в режим торможения, гидравлика зашипела, колёса заскрежетали. Запахло горелым металлом.

— Скорость! — бросил Глеб, хватаясь за поручень.

— Вижу. Двадцать пять. Тридцать.

Уклон нарастал. Планшет показывал профиль тоннеля: мы входили в глубокий участок, проложенный под руслом бывшей реки. Здесь потолок был ниже, стены давили на состав, и казалось, что бетон смыкается, как глотка.

Я сбросила обороты турбины до минимума и включила рекуперативное торможение — пусть аккумуляторы подзарядятся, если получится. Стрелка на указателе ёмкости дёрнулась и поползла вправо.

Сорок восемь процентов. Сорок девять. Хорошо. Значит, сеть рекуперации работает. Значит, на спусках мы можем хоть немного пополнять заряд.

Маленькая победа. Но тоннель всё равно давил.

На стенах появились первые следы «Саркофага» — контрольные датчики в защитных коробах, кабельные вводы, маркировка с предупреждениями.

Я сбавила скорость до десяти километров. Прожектор высветил впереди массивный металлический шлюз — две створки, сходящиеся под углом, как ворота бункера. Над ними — ряд мигающих индикаторов.

Сбоку — бронированная будка с затемнённым окном. Вокруг — тишина. Мёртвая, глухая тишина, нарушаемая только стуком моего сердца.

— Приехали, — сказал Глеб. — Это он. «Саркофаг». Блокпост номер семь. Последний рубеж перед глубокими тоннелями.

Я остановила поезд в тридцати метрах от шлюза. Дальше нельзя — зона поражения автоматической системы. Если датчики засекут несанкционированное приближение, включатся излучатели станционного подавления. Те самые, что вызывают фибрилляцию сердца.

— Рассказывай, — сказала я Глебу. — Что ты знаешь про эту систему?

Он отстегнул ремни, встал и подошёл к лобовому стеклу. В свете прожектора его лицо казалось вырезанным из дерева — резкие тени, глубокие морщины. — «Саркофаг» — это автоматический контрольный пункт. Установлен за год до катастрофы, предназначен для защиты эвакуационных маршрутов от несанкционированного доступа. Работает в автономном режиме, питание от геотермальной станции глубокого заложения. Система идентификации — радиочастотная, запрашивает код доступа по протоколу «свой-чужой». Если код не получен или неверен — активируются излучатели.

— Какой радиус?

— Сто метров от шлюза. В зону попадает весь состав.

— Мощность? — Смертельная. В документах отца было указано: тестовые испытания на животных показали остановку сердца в течение тридцати секунд после активации.

Я посмотрела на шлюз. Сто метров. Мы уже стояли в зоне поражения. Если бы система работала в активном режиме, мы были бы мертвы. Значит, либо она в режиме ожидания, либо что-то вышло из строя.

— Почему нас ещё не ударили? — спросила я.

— Система в пассивном режиме. Она ждёт запрос на открытие шлюза. Если мы просто пошлём сигнал «свой», она откроет. Если «чужой» — включит излучатели.

— А если не пошлём ничего? — Тогда будем стоять здесь, пока не кончится топливо или не придёт луч.

Я помолчала. Потом сказала: — Жетон твоего отца. Он подходит?

Глеб достал из кармана плоский металлический прямоугольник. Жетон был старый, с облупившейся эмалью, но номер на нём читался чётко: ИВ-7732-К. — Это жетон офицера инженерных войск. Уровень допуска — «Дельта». Если база данных системы не обновлялась с момента катастрофы, она должна его принять.

— Должна или примет? — спросила я.

Он посмотрел мне в глаза. — Я не знаю.

Сона пришла в кабину без вызова. Видимо, почувствовала, что поезд встал, и решила, что её расчёты опять нужны. — Что тут? — спросила она, протискиваясь в дверь.

Осциллограф она оставила в вагоне, но планшет держала в руках, готовая в любой момент начать считать.,

— «Саркофаг», — ответила я. — Автоматический блокпост. Требуется код доступа.

— И?

— И у нас есть жетон. Возможно, он подойдёт.

— Возможно? — Сона нахмурилась. — То есть мы ехали тридцать километров, чтобы упереться в шлюз, который нас убьёт, если мы ошибёмся?

— Мы проехали семь километров, — поправила я. — До Хранилища ещё двадцать три. И да, этот шлюз нас убьёт, если ошибёмся.

Она замолчала, переваривая информацию. Потом спросила: — Какая частота у системы идентификации?

Глеб пожал плечами. — Не знаю. В документах ничего не было.

— Тогда я могу замерить, — сказала Сона. — Если система активна, она должна излучать на частоте запроса. Я поймаю сигнал осциллографом, мы узнаем модуляцию и, может быть, сможем подобрать код без жетона.

— Нет, — сказала я.

— Почему? — Потому что, если ты начнёшь сканировать, система может перейти в активный режим и включить излучатели раньше, чем мы попробуем жетон. Мы не знаем, как она реагирует на попытки взлома.

Сона поджала губы. — То есть мы просто суём жетон в сканер и надеемся на лучшее?

— Да. Именно так.

Ратмир вошёл бесшумно. Встал в дверях, опершись плечом о косяк, винтовку держал стволом в пол.

— Слышал разговор, — сказал он. — Какие варианты, если жетон не сработает?

Я повернулась к нему. — Если жетон не сработает, у нас есть примерно тридцать секунд, чтобы увести поезд из зоны поражения. Скорость у нас — двадцать километров в час максимум на подъёме. За тридцать секунд мы уйдём на сто шестьдесят метров. Зона поражения — сто метров. Теоретически можем успеть.

— Теоретически? — переспросил он.

— Теоретически. Если двигатель не заглохнет. Если рельсы не разойдутся. Если излучатели не бьют дальше ста метров.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.