Максим Орлов – Город теней (страница 2)

И в этот самый момент, на высоте восемь тысяч метров, над городом патрулировал военный беспилотник «Иноходец». Новейшая разработка, гордость оборонки. Солнечная буря, разразившаяся накануне, уже вывела из строя несколько спутников на орбите — но на Земле об этом ещё не знали. Волна заряженных частиц накрыла дрон внезапно. Электроника отказала мгновенно: автопилот отрубился, двигатель заглох. Полуторатонная машина с полным боекомплектом вошла в крутое пике и ровно в 8:15 утра, через три минуты после запуска «Фокуса», рухнула на крышу корпуса №7.

Взрыв прогремел ровно в восемь пятнадцать. Оглушительный, сокрушительный. Кирпичи, стекло, металл — всё смешалось в кучу. Орлов чудом уцелел, упал, ушибся, но жив остался. Виктор вытащил Марину из огня, Алексей помогал другим. Кругом дым, крики, паника.

Максим Волков прибыл на место первым. Увидел разгром, ахнул. Иван Семёнов издалека наблюдал, губы беззвучно шевелились — молился или ругался, непонятно. Алиса из библиотеки увидела белёсый туман, ползущий по улице, и поняла — началось.

Туман расползался по городу, как зараза. Люди в панике метались, прятались, молились. Кто-то исчезал прямо на глазах, оставляя после себя лишь призрачную тень. Пенсионерка Валя Ивановна, торговка семечками, исчезла, оставив на асфальте только ортопедическую туфлю. Продавщица Люська из ларька — растворилась, и вместе с ней пропали все её пирожки. Мальчишка Серёжа, гнавший на велике в школу, — просто перестал существовать, а велосипед ещё какое-то время катил сам, прежде чем упасть в траву. Паника нарастала лавиной: люди бежали, кричали, прятались в подъездах, но туман просачивался сквозь любые щели.

Максим Волков встретил Семёнова у вокзала. Дед спокойно объяснил, что дело плохо, что туман не простой, что надо держаться вместе. Орлов брёл по городу, разыскивая связь. Алиса шла к «Олимпии», ведомая голосами.

Город замер, словно в ожидании чего-то страшного. Туман сгущался, становился плотнее. Люди прятались, кто куда мог. Город жил последний нормальный день.

Так завершилась обычная жизнь Перми. Город, известный своей историей и культурой, превратился в призрак самого себя. Туман продолжал расти, поглощая всё новые территории. Никто не знал, откуда он появился и как его остановить. Ответы на эти вопросы предстояло найти Александру Орлову и его команде, если, конечно, им удастся выжить в этом новом, полном ужаса мире.

Так началась Великая Пермская Катастрофа — событие, изменившее ход истории человечества навсегда.

Глава 2. Город-призрак

«Страх рождается в тишине...»

«Тишина бывает хуже криков. Она означает, что никого больше нет...»

📖 Напутствие читателю

Добро пожаловать в новый день, который не принёс облегчения. Город спит, но это не сон — это кома. Туман не отступил, он лишь притих, собираясь с силами. Люди прячутся, прислушиваются к тишине и боятся поверить, что всё это правда. Добро пожаловать в ад, где каждый шаг может оказаться последним. И помни: когда тени сгущаются, свет не всегда приходит вовремя. Но он есть. Где-то там, за туманом. Читай внимательно — может, и тебе доведётся выбирать, чья возьмёт.

Рассвет не наступил. Вместо солнца в небе разлилось грязно-серое марево — ни дня, ни ночи, а так, сумерки на весь божий день. Туман висел над Пермью плотным одеялом, и даже ветер не решался его тревожить. Тишина стояла такая, что собственный пульс казался барабанным боем. Ни машин, ни трамваев, ни собачьего лая, ни детского смеха — ничего. Только белёсая мгла, медленно переползающая через улицы, как огромная амёба, ищущая, чего бы сожрать.

Город опустел. Не сразу, не в один миг — он вымирал с вечера и до глубокой ночи, квартал за кварталом, двор за двором. Те, кто успел, уехали в область на попутках и военных грузовиках. Те, кто не успел, попрятались по подвалам и квартирам, заколотили окна фанерой и молились — кто Богу, кто чёрту, кто просто в пустоту. Треть города исчезла в тумане в первые сутки. Ещё треть сгинет в ближайшие дни. А оставшаяся горстка будет цепляться за жизнь с упрямством, достойным лучшего применения.

В спорткомплексе «Олимпия», что на шоссе Космонавтов, развернули эвакуационный пункт. Трибуны и беговые дорожки превратились в ночлежку: люди лежали вповалку на спортивных матах, синих пенках, картонных коробках. В воздухе стоял запах пота, страха, карболки и подгоревшей каши с полевой кухни. Медсестра тётя Зина, грудастая баба с красными от недосыпа глазами, перевязывала раненых, не разбирая чинов и званий. Волонтёры-студенты разносили кипяток в пластиковых стаканчиках, а пожилой полковник запаса, которого все звали просто Петровичем, вёл учет прибывающих в потрёпанном блокноте. Списки путались, люди называли одни и те же фамилии по несколько раз, и к полуночи Петрович плюнул и стал просто считать головы — вышло около трёх сотен.

Макс Волков сидел у дальней стены, привалившись спиной к холодному радиатору отопления. Форма пропотела, глаза ввалились, на скулах застыла корка грязи пополам с запёкшейся кровью. Он пробовал прорваться в Закамск — там, в студенческом городке, жила Ленка с Ксюшей. Два раза ходил, и оба раза туман отбрасывал его обратно. Не пускал. Словно игрался.

Он смотрел на людскую массу и думал только об одном: «Их нет. Ни в списках, ни в городе. Нигде». Эта мысль не жгла — она холодила. Медленно, как яд, растекалась по жилам. Макс сжимал и разжимал кулаки, пытаясь выжать из себя хоть какое-то чувство — гнев, страх, что угодно, — но внутри была только пустота. Глухая, бездонная, как старая шахта.

— Лейтенант!

Он поднял глаза. Перед ним стоял тот самый пацан-волонтёр, что бегал с термосом. Лицо чумазое, но глаза живые, цепкие.

— Чего тебе?

— Там дед какой-то. У входа. Сказал: «Позови глазастого лейтенанта».

Волков скривился — опять Семёнов. Жив, старый хрыч. А ведь обещал сгинуть ещё вчера. Макс поднялся, разминая затёкшие ноги, и поплёлся к входу.

У дверей, под тусклой аварийной лампой, стоял Иван Семёнов. Та же штормовка, только ещё грязнее, тот же вещмешок за плечами, та же щетина, серебряная, как изморозь. Только взгляд изменился: в нём появилось что-то новое. Не страх — интерес. Охотничий, злой интерес к происходящему.

— Живой, — констатировал Волков вместо приветствия.

— А ты ждал поминок? — хмыкнул Семёнов. — В подвале усидел до рассвета. А потом он полез снизу. Сквозь трубы, сквозь щели. Он течёт, Максим, как вода. Ищет любую дырку. И он тёплый, понял? Живой.

— Ты бредишь.

— Брежу, когда пьяный. А я три года как в завязке. Слушай сюда: туман — не просто туман, старлей. Я такое чуял. Это не химия. Это, мать его, портал. Из него... выходят. Я уже двоих теней видел.

Волков хотел отмахнуться, но осёкся. Утренний разговор с женой, мурашки по коже, вой собак — всё складывалось в неприятную картину. Словно кто-то большой и недобрый пришёл в город и теперь осматривался, примерялся, куда ударить следующим.

— Ладно, проходи, — сказал он, жестом показывая солдатам пропустить старика. — Только не мути воду. Людям и так тошно.

— Я никогда не мутил, — спокойно ответил Семёнов. — Я только смотрел.

Он зашёл в зал, нашёл свободный угол и сел, прислонившись спиной к бетону. Глаза закрыл, но Волков знал: этот не спит. Этот слушает. И ждёт.

Алиса Морозова провела ночь в библиотеке. Не от страха — от понимания. Здесь, среди книг, голоса звучали яснее. Они не мешали друг другу, не сливались в какофонию, а выстраивались стройным хором, как певчие в церкви.

Она сидела на полу у стеллажа «Краеведение», завернувшись в чью-то забытую куртку, и слушала. Голосов было много — десятки, может, сотни. Мужские, женские, детские. Одни плакали, другие шептали утешения, третьи просто повторяли обрывки фраз, как заевшая пластинка. Но один голос — женский, с хрипотцой курильщицы — выделялся. Он не плакал, не жаловался, не просил. Он указывал. «Олимпия», — повторял он методично, как метроном. — «Спорткомплекс «Олимпия». Шоссе Космонавтов. Там ждут. Там твои люди. Иди».

На рассвете Алиса выбралась через заднюю дверь, чтобы не выходить на Пушкина — там, по её ощущениям, туман был особенно густым. Она шла дворами, мимо ржавых гаражей, мимо покосившихся сараев, мимо детской площадки, где одиноко скрипели качели — хотя ветра не было вовсе. Город выглядел как декорация к спектаклю, из которого ушли все актёры. Вывеска «Продукты 24 часа» ещё светилась, но внутри — темень и пустота. На перекрёстке Луначарского и Куйбышева валялся перевёрнутый мусорный бак, и вокруг него сидели кошки — три или четыре, Алиса не считала. Они смотрели на неё круглыми глазами и не убегали. Кошки вообще редко убегают от тех, кто связан с потусторонним.

На углу Комсомольского проспекта и Революции она увидела толпу. Десятка три теней — полупрозрачных, колеблющихся, словно мираж над асфальтом. Они стояли полукругом, лицом к ней. Алиса не испугалась. Она уже поняла: тени не нападают. Они хотят говорить. Но не могут — не хватает сил, или слов, или ещё чего-то, чего она пока не понимала.

Она остановилась, прижала ладонь к груди и тихо, но внятно произнесла:

— Я слышу вас. Я иду. Дайте дорогу.

Тени колыхнулись и расступились, как занавес в театре. Алиса прошла сквозь строй и двинулась дальше к шоссе Космонавтов.