Максим Новиков – Опер по имени Гарь (страница 1)
Максим Новиков
Опер по имени Гарь
Глава 1
Я не люблю слово опер.
В ментовских коридорах оно звучит нормально, по-свойски. А для нормальных людей ты сразу превращаешься в клише из сериала: небритый мужик в кожанке, с перегаром и табельным. Я вообще не люблю, когда меня называют. Я просто делаю свою работу. Сижу в засадах, ловлю ублюдков, прихожу домой, когда дочь уже спит, и целую жену в щёку, пока она делает вид, что не проснулась.
Машка однажды спросила: «Пап, а ты ловишь плохих дядей?» Ей было три. Я сказал – да. Она подумала и выдала: «А ты их потом отпускаешь?» Я засмеялся. А потом подумал – а ведь иногда отпускаю. Не потому что хочу, а потому что система.
Но в ту ночь всё было по-другому. В ту ночь я его держал.
В 2026 году работать было почти комфортно. Сидишь в тёплой машине, в ухе наушник, на коленях планшет, над головой дрон жужжит так тихо что его не слышно. Преступник сидит в квартире и думает, что он неуловимый. А ты пьёшь кофе из термоса и ждёшь. Потому что рано или поздно они всегда выходят. Всегда. Это закон природы, как гравитация.
– Шевелится, – сказал Сёма в наушнике.
Сёма – мой напарник. Двадцать шесть лет, рыжий, веснушчатый, похож на школьника который случайно попал в полицию. Но работает как чёрт. Лучший напарник который у меня когда либо был.
Я поправил кобуру, глянул на планшет – тепловизор показывал ровный оранжевый силуэт. Гражданин Лямин, он же Лёнчик, который целый год разводил бабушек через фальшивые Госуслуги. Двадцать миллионов рублей. Бабушки откладывали с пенсии на похороны и лекарства, а он – раз, и в карман. И жил себе в однушке на окраине, заказывал суши по вечерам и думал что он гений.
Гений, блин. Который полгода сидел на одном и том же бесплатном VPN.
– Выходит, – сказал Сёма. – Пошёл к арке. В наушниках, бас на всю. Расслабился.
Я вышел из машины. Ночь, спальный район, фонари горят через один. Тишина, только собака где-то далеко брешет. Скользнул вдоль стены – хотя смысла не было, Лёнчик бы и слона не заметил.
– Он у арки. Бери.
Я ускорился. Вот арка, вот Лёнчик – щурится на свет фонаря, достаёт зажигалку. Я рядом, рука тянется к его шкирке, рот открывается для стандартной фразы – и вдруг…
Удар.
Не в грудь, не в спину. Изнутри. Будто кто-то дёрнул главный рубильник прямо в мозгу. Вспышка, белая, обжигающая – и абсолютная тишина. Ни боли, ни звука. Только одна дурацкая мысль которая успела проскочить: «Какого хера? Это же пешеходная улица…»
И последнее что я услышал – голос Сёмы, далёкий как из-под метра земли:
– Андрюха? АНДРЮХА!
И всё.
А потом я открыл глаза. И сразу пожалел.
Голова болела так, будто внутри неё трое мужиков долбили перфоратором. Во рту – будто нагадили всем отделением и ушли. А в нос ударило такой букет что я чуть задохнулся: трёхдневный перегар, дешёвый одеколон Шипр, жареный лук и что-то сладковатое тошнотворное.
И кто-то храпел. Прямо в ухо. С присвистом на вдохе и подвыванием на выдохе.
Я повернул голову и чуть не заорал.
Рядом на том же диване спала баба. Незнакомая. Лет сорока, с бигуди, с размазанной помадой, в халате который когда-то был розовым. Храпела так что шторы колыхались. Занимала три четверти дивана, а я был вдавлен в оставшуюся четверть, как селёдка в банку.
Я дёрнулся встал – и чуть не рухнул на пол. Ноги подкосились, в глазах потемнело. Вцепился в подлокотник, переждал пока мир перестанет вращаться.
И посмотрел на свои руки.
Чужие. Грубые, широкие, с кривыми сломанными пальцами. С грязью под ногтями которая казалось жила там постоянно. На костяшках – наколка: СЕВЕР. Криво, по-тюремному, набитый иголкой и шариковой ручкой.
Я дошёл до треснутого зеркала в прихожей и выпал в осадок.
Из зеркала на меня смотрел мужик лет сорока пяти. Развалина. Лицо опухшее цвета несвежей сардельки. Под глазами не мешки – чемоданы. Щетина серая клочковатая. На лбу свежая царапина от виска до брови. Нос красный в прожилках, как у любого алкоголика со стажем больше десяти лет.
Но хуже всего были глаза. Красные, потухшие, прожжённые. Такие бывают у людей которые уже ничего не ждут от жизни.
– Это что за хрень? – сказал я. И голос тоже был чужой. Хриплый, прокуренный, низкий.
Комната – одна комната в общаге. Обои в цветочек висят лохмотьями. На стене ковёр с оленями. На тумбочке кассетник Электроника с разбитым стеклом, пачка Примы и чёрный прямоугольник с антенной.
Пейджер. Я такие в музее видел на школьной экскурсии. На зелёном экране горело: «ГОРЕЛОВ, ЗВОНИ В ОТДЕЛ. СРОЧНО».
Я обшарил куртку на стуле. Кожаная, потрёпанная, воняет табаком и кислятиной. В карманах:
Ментовское удостоверение. Горелов Андрей Петрович, старший лейтенант. С фотографией той самой рожи из зеркала. Мятые купюры с Лениным. Сорок семь тысяч. Ключи с брелоком Жигули. Записная книжка, вся в адресах и зачёркнутых именах.
Ни айфона. Ни планшета. Ничего. Ни одного предмета из моей жизни.
– Нет, – сказал я. – Это сон. Долбаный похмельный сон. Сейчас я проснусь рядом с Катей, Машка прибежит залезет под одеяло, и всё будет нормально.
Ущипнул себя. Больно. Зеркало – рожа та же. Баба продолжает храпеть. За окном каркает ворона.
Не сон.
Подъезд вонял кошками и жареной картошкой. Лифт не работал с девяносто первого года, как потом выяснилось. Я спустился во двор – и охренел.
Двор был мой. Тот самый двор в котором я вырос. Те же девятиэтажки, та же песочница, те же качели. Только тридцать лет моложе. Ржавые, обшарпанные, без ремонта. Во дворе Жигули, Москвичи, один дохлый Запорожец. Ни одной иномарки. Ни одного парковочного столбика. Ни одной камеры.
На лавочке три бабки с общим кулёчком семечек. При моём появлении повернули головы одновременно, как три турели.
– Горелов, ты чё как чумной? – крикнула одна с синими волосами. – Опять с перепою? Глянь на себя, страмина!
– Не на четвереньки пришёл, – поправила вторая. – На карачках. Это разное.
– Один хрен, – отрезала третья. – Позорище.
Я прошёл мимо молча. За углом стандартный железный ларёк. Продавщица с химзавивкой уставилась на меня сквозь окошко.
– Чего надо?
– Скажите. Какой год?
Она посмотрела на меня как на идиота.
– Горелов ты с дуба рухнул? Девяносто четвёртый. Четырнадцатое мая. А чё память отшибло? Я тебе говорила не пей у Михалыча, он палёнку гонит. Колька с пятого этажа три дня имя своё вспоминал.
Четырнадцатое мая 1994 года.
Мне ещё минус два года. Мама на третьем курсе пединститута. Папа ещё работает на заводе, который закроется ровно через один год и три месяца. Они ещё даже не познакомились.
А я стою здесь. В чужом теле. С наколками и похмельем.
Сел на лавочку закурил Приму. Закашлялся так что чуть лёгкие не выплюнул. Эта дрянь драла горло как наждачка. Но никотин подействовал, руки перестали трястись.
Факты. Соберём факты Горелов. Настоящий.
Я умер. Или почти. Что-то случилось в той арке. Сёма кричал моё имя.
Я попал тридцать два года назад. В тело другого человека. Тоже Горелова. Совпадение?
Ни одного инструмента из будущего. Ни одного знакомого. Я один.
Я мент. От меня ждут работы.
Я понятия не имею как жить в девяносто четвёртом.
– Бывало и хуже, – сказал я вслух.
Подумал.
– Нет. Не бывало.
Докурить не дали. Из-за угла вылетела милицейская шестёрка – ржавая, дребезжащая, с маячками разного цвета. Тормознула рядом, из окна высунулся красномордый мужик с рыжими усами. И заорал так что бабки подскочили на лавочке.