Максим Мурахтин – Ошибка 418. Затерянный между мирами (страница 5)
Аня. Мысль о ней теперь была не просто тоской. Она была острой, физической болью где-то в месте, где когда-то было сердце. Он дал обещание в одном мире. Мире, который, возможно, был всего лишь симуляцией. Но её боль была симуляцией? Её надежда? Её звёздопад?
Если он «завис» здесь навсегда, то её мир, со всеми его страданиями и красотами, умрёт для него сейчас. Он предаст её дважды: сначала невыполненным обещанием, а потом – вечным отсутствием.
Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ощущение было четким, болезненным, искусственным. Он был в ловушке совершенной, безупречной тюрьмы. И ключ от неё находился у существ, для которых он был не человеком, не душой, а всего лишь ошибкой 418.
Исправимой, в теории. Но на практике, похоже, заброшенной в самый дальний угол бесконечного харда вселенной.
Глава 6: Постояльцы Отстойника
Следующие несколько «циклов» Макс провел в состоянии паралича воли. Ел безвкусную пасту, когда она появлялась (он помнил предупреждение на стене, но что ему оставалось? С голоду умереть в Буфере?). Сидел на стуле. Смотрел в стену. Иногда на ней снова проступали полупрозрачные послания, всегда фрагментарные и пугающие: «…они стирают неугодных…», «…ищи трещину в стене возле генератора…», «…не верь Клерку, он следит…». Макс пытался отвечать, проводя пальцем по гладкой поверхности, но его попытки не оставляли следов. Он был пассивным получателем, цифровым Робинзоном, находящим бутылки с невнятными посланиями.
Однажды «Клерк» не пришел в положенное время. Вместо него дверь открылась с тихим щелчком, а в проеме стоял человек. Вернее, мужчина лет шестидесяти, в таком же сером, простом комбинезоне, как у блуждающих пустых «ожидающих», но в его глазах горел острый, живой, почти неистовый интеллект.
– Новенький? Зависший? – спросил он шепотом, быстро оглядывая коридор. Его голос был хрипловатым, с легким акцентом, который Макс не мог опознать. – Иди за мной. Быстро.
– Куда? Кто вы? – попытался возразить Макс, не двигаясь с места.
Мужчина закатил глаза с таким выражением, будто Макс спросил, как включить солнце.
– Меня зовут Серафим. В прошлой симуляции – профессор лингвистики, в позапрошлой – монах-переписчик, а ещё раньше – чернорабочий на стройке Вавилонской башни. Здесь я – старожил. И если ты не хочешь провести вечность, глядя на эти обои, лучше перестань задавать глупые вопросы и пойдём. Клерк временно отвлечён, но ненадолго.
Что-то в тоне Серафима – смесь высокомерия и отчаяния – заставило Макса подчиниться. Он выскользнул в коридор. Серафим ловко провёл его по нескольким поворотам, на которых Макс никогда не бывал, и они спустились по скрытому в стене уступу вниз, в своего рода технический коллектор. Тут гул был громче, а стены состояли из переплетения светящихся трубок и мерцающих панелей.
В небольшой нише, куда не доходил прямой свет, собралось несколько человек. Четверо. Они сидели на ящиках неопределённого назначения. Их лица не были пустыми. Они были измождёнными, испуганными, но живыми.
– Привел, – отрезал Серафим, садясь на корточки. – Знакомьтесь. Новый «сбой». 418-й, если я не ошибаюсь.
Макс кивнул, ошеломлённый. Он не был один.
– Я Макс, – выдохнул он.
– А это наша маленькая коммуна неприкаянных, – Серафим махнул рукой. – Ева, – он указал на худую женщину с тёмными кругами под глазами и руками, постоянно что-то перебирающими в воздухе, будто играющими на невидимой флейте. – Поэтесса. Вернее, была. Не смогла пережить тот факт, что её гениальный (по её мнению) цифровой сборник раскритиковал искусственный интеллект. Выбросилась из окна виртуальной библиотеки. Здесь уже… долго. Её дело отправили на «художественную экспертизу», а эксперты, похоже, в отпуске.
Ева подняла на него пустой взгляд и прошептала:
– Он сказал, что мои метафоры «предсказуемы, как смена времён года в симуляции средних широт». Это же геноцид души.
– Это всего лишь алгоритм, Ева, – вздохнул мужчина лет сорока с руками рабочего и печальными глазами интеллигента. – Я Геннадий. Был инженером-мостостроителем. Построил двадцать семь мостов. Двадцать восьмой обрушился при сдаче. Погибли люди. Я… не смог жить с этим. Оказалось, что в моём «мандате» была задача не «строить», а «принять ответственность за несовершенство». Я её провалил. Меня вернули. Я снова не смог принять. И снова. И снова. Я, кажется, реинкарнировал раз десять только в этой ветке. Каждый раз я строю мост, и каждый раз он падает, и каждый раз я кончаю с собой. Они считают, что рано или поздно я научусь. Я уже ненавижу архитектуру.
Третий, молодой парень с выбритыми висками и нервным тиком, даже не дождался представления:
– Я Геймер. Вообще-то я Алексей, но тут все называют меня так. В жизни был геймером-рекордсменом. Заперся на складе с игровой капсулой, чтобы пройти «Вечный Данж». Прошёл. А выхода не было. Просто не было заложено разработчиками. Я умер от обезвоживания, так и не нажав кнопку «сдаться». Они сказали, что моя задача была «принять поражение». Я его не принял. Теперь я здесь. «Кейс для изучения игровой зависимости в экстремальных условиях».
Макс молча смотрел на них. Его собственная история с работой, девушкой и кредитами казалась теперь жалкой, бытовой мелодрамой на фоне этих трагедий-фарсов.
– А вы? – спросил он Серафима.
– О, я – их любимый кейс, – усмехнулся старик. – Мой мандат, как я понял из намёков Архитекторов низшего порядка, – «обрести смирение». Я прожил, по их подсчётам, пятьдесят три сеанса в разных ипостасях: от раба до короля, от нищего до учёного. И знаешь что? В каждом сеансе я в итоге приходил к одному выводу: эта вселенная несправедлива, иерархична и глупа. И кончал самоубийством в знак протеста. Они считают, что это гордыня. Я считаю, что это здравый смысл. Мы в тупике. Они не могут заставить меня принять их правила, а я не могу выйти из их игры. Так и живём.
– Как вы… общаетесь? – спросил Макс, кивая в сторону стен с посланиями.
– А, это Ева, – Серафим похлопал поэтессу по плечу. Та вздрогнула. – У неё остался доступ к низкоуровневым поэтическим протоколам. Она может на короткое время переписывать паттерны обоев. Слабо, но работает. Мы следим за новыми. За такими, как ты.
– Меня отправили на апгрейд к Высшим Архитекторам, – тихо сказал Макс. – Сказали, ждать можно вечно.
Геннадий горько рассмеялся:
– Добро пожаловать в клуб! У Геймера – та же история. Его «игровой кейс» сочли слишком нестандартным. У Евы – художественная экспертиза. Я – повторяющийся сбой, они не знают, что со мной делать. А Серафим… Серафим им просто кость в горле.
– И что вы здесь делаете? Просто… ждёте?
– А что ещё делать? – пожал плечами Геймер. – Пытались бунтовать. Вышли разом в коридор, кричали. Пришли «сантехники» – большие, тупые сущности в комбинезонах. Просто схватили и раскидали по камерам. У Геннадия «цикл» сбросили, он неделю был как овощ. Больше не пытались.
– Мы делимся информацией, – сказал Серафим серьёзно. – Наблюдаем за Клерками, за циклами генерации пасты, за тем, кого куда ведут. Ищем закономерности. Баги. Любая система имеет баги.
– Зачем?
Серафим посмотрел на него так, будто он был самым тупым студентом на первой лекции.
– Чтобы сбежать, юноша. Чтобы найти выход. Настоящий выход. Не назад в их дурацкую симуляцию, где тебя будут исправлять, как бракованную деталь. А
Макс почувствовал, как в его онемевшем мире что-то шевельнулось. Не надежда – слишком грандиозной и безумной была эта идея. Но интерес. Цель.
– И что вы нашли?
– Пока ничего существенного, – вздохнул Геннадий. – Кроме того, что паста из главного раздаточного – это как рецепторный ингибитор. Делает тебя пассивным, податливым к их сканированию. Мы по возможности не едим её, перехватываем у «пустых», – он кивнул в сторону коридора, – у них потребность ниже.
Взгляд Макса скользнул по темному проходу, где вдалеке, при тусклом свете трубок, мелькнула знакомая серая фигура. «Пустой» медленно, с метрономической точностью, протирал пыль с некоего техоборудования, которого, казалось, никогда никто не касался.
– А они? – тихо спросил Макс, кивнув в ту сторону. – Кто они? Эти… ходячие тени. Они тоже самоубийцы?
Серафим, сидевший рядом, последовал за его взглядом. На лице старика появилось выражение глубокой, леденящей гадливости.
– О, нет. Они гораздо страшнее. Самоубийцы – это мы. Проблемные активы. А это – отходы.
– Отходы? – переспросил Макс.
– Продукт переработки, – пояснил Геннадий мрачным тоном. – Когда Архитекторы понимают, что сеанс был не просто провален, а абсолютно токсичен, бесперспективен, или душа отказывается от роста настолько упорно, что проще стереть… они не отправляют её на новый круг. Зачем тратить энергию? Они проводят полный сброс. Стирают память, личность, все привязки. Оставляют только базовый двигательный контур и способность выполнять простейшие команды. Вот что такое «Пустой».
Ева, не отрывая взгляда от собственных пальцев, перебирающих невидимые клавиши, прошептала:
– Они не чувствуют. Не помнят. Не ждут. Они – чистый интерфейс между Волей системы и её… обслуживанием. Живой инструмент. И самое ужасное…
Она наконец подняла глаза на Макса, и в них стоял настоящий ужас.