Максим Михайлов – Пасека под землёй (страница 3)

В приёмном покое её переодели — чужая, пахнущая хлоркой ночнушка размером с чехол для парашютной вышки. Ощущение беспомощности оглушило сильнее схваток. Лечь на гинекологическое кресло с огромным, чужим животом, чувствуя, как по ногам течёт что-то тёплое, было невыносимо унизительно.

— Так, красавица, лезь. Ноги сюда, руки сюда. Держись за ручки, сейчас смотреть будем.

Холодные пальцы дежурного акушера вторглись внутрь без предупреждения. Боль была такой острой, что Таня закричала в голос.

— Да тише ты, не дёргайся, истерикой только шейку спазмируешь! — рявкнула врач. —одов может просто отказаться сокращаться. Кесарево сечение показано. Дыши!Два из десяти. Серёжа не узнает. Ему всё равно… Втроём?! — привычка считать на троих, будто месяц назад ничего не случилось. Нет… Он ушёл. Третьим — Серёжа — убежал из её жизни. Сейчас главное — выжить самой и дать ему кислород. Если матка не выдержит такого веса и порвётся…

Предоперационная пахла бедой. Стерильная сталь инструментов, выложенных на зелёную тряпицу с пугающей геометрической точностью. Стеклянный шкафчик с ампулами.

— Раздевайся полностью. Украшения есть? Зубы целы? Снимай крестик, железо нельзя.

Её привязали. Широкие кожаные ремни плотно охватили запястья. Холод металла обжёг кожу. Ремни не давали ей убежать, хотя бежать было некуда.

Анестезиолог оказался молодым, со следом от прокола в мочке уха и руками пианиста. Серьгу он снял заблаговременно — металл сейчас лежал где-то в кармане его костюма, подальше от стерильной зоны.

— Привет, командир. Сейчас станет весело. Будем считать светильники, идёт? На потолке шестьдесят четыре точки. Начали.

Укол в спину. Ледяной фонтанчик вдоль позвоночника. Странное онемение начало подниматься от поясницы вверх, словно её медленно заливали жидким бетоном. Сначала исчезли пальцы ног. Потом ступни. Колени. Живот превратился в огромный, неподвижный купол.

— Чувствуешь? — Нет. — Хорошо. Работаем.

Звон стали. Громкий, лязгающий, равнодушный. Звук мясной лавки. Таня закрыла глаза. Она не хотела видеть свою собственную кровь на полу. Голоса врачей теперь звучали прямо у неё над головой, отделённые лишь марлевой повязкой, — глухие, лишённые интонаций, словно говорили сквозь воду.

Она подумала: зачем им маска, если я их всё равно слышу? И провалилась в вязкую, бархатную полудрёму — не в сон, а в то странное состояние, когда тело отсутствует, а сознание продолжает работать, острое и безжалостное, как скальпель.

— Давление падает. Восемьдесят на сорок. Пульс сорок. — Атропин куб. Эфедрин, давай! — Выше не идёт. Держится на грани. — Вскрыли… Есть доступ. Тяжёлый карапуз! — Двойное обвитие. Петля тугая. — Шевелится? — Синий. Совсем синий. Асфиксия тяжёлой степени. Воды наглотался, меконий пошёл. — Шансы? Два из десяти.

Кто-то сказал это шёпотом, думая, что пациентка спит под наркозом. Но регионарная анестезия коварна — она отключает тело, но оставляет сознание ясным, чистым и ужасающе острым.

Два из десяти. Двадцать процентов. Математика смерти.

Паника попыталась взорвать грудную клетку, но парализованное тело не могло выдать ни одного движения. Оставалось только сознание. И молитва. Без имён Бога, просто животным воплем души: возьми меня. Вырежи мне сердце, сожги мои лёгкие, но ему дай вздох. Одну маленькую затяжку кислорода. Пусть живёт.

Звук спасённой жизни отвратителен. Это не мелодичное агуканье из рекламы подгузников. Это хриплый, булькающий, полный ярости и ужаса крик существа, которого предали, вытащив из тёплого мрака в слепящий холод операционной.

— Мужской. Четыре двести. Бутуз! — щёлкнули ножницы, обрезая пуповину. — Матка не сокращается! Кровотечение! Давление сорок на двадцать! Интубируем, теряем её!

Вот тогда темнота пришла по-настоящему. Не мягкая, не бархатная — грубая, ударная, как отключение электричества. Сознание погасло.

Очнулась она от запаха. Кислого, острого, животного — запаха собственного молока . Палата интенсивной терапии плавала в тумане. Капельница ритмично жужжала насосом инфузомата. Во рту стояла сахара,пересушенная трубкой интубатора. Язык распух и казался куском наждачной бумаги. Тело бил жесткий, неконтролируемый тремор — крупная дрожь, идущая откуда-то из самых костей, которую невозможно было унять даже под тремя одеялами. Зубы клацали друг о друга. Желудок спазматически сжался, но вышел только кислый воздух — тошнота подкатывала волнами при любой попытке повернуть голову. Мысли путались: она пыталась вспомнить таблицу умножения, чтобы проверить ясность сознания, но цифры рассыпались в труху, уступая место одной пульсирующей мысли — «пить».

Где мой мальчик? Вопрос вышел беззвучным шевелением губ. Но медсестра Раиса Павловна — усталая женщина с добрыми глазами навыкате — поняла.

— Здесь ваш герой, здесь. Куда ж мы его денем такого красивого. Всех напугал, еле завели. Спит твой тяжеловес.

Медсестра принесла его на минуту — из отделения реанимации новорождённых, где он лежал под куполом кислородной палатки. Его положили ей на грудь. Сквозь тонкую ткань рубашки Татьяна почувствовала жар. Живой, пульсирующий, влажный жар маленького солнца. Розовенький. Не красный, как из учебников биологии, а нежный младенец с длинными тёмными ресницами. Губки сложены бутоном цветка. Ангел. Самый настоящий ангел, спустившийся в тяжёлую, густую реальность реанимации. Он завозился, смешно наморщил нос, ища источник тепла, и открыл рот. Смешно зачмокал пустыми дёснами. Этот инстинкт — поиск еды — отрезвил лучше нашатыря. Вот он. Еда… Центр новой вселенной. Он не сосал — не было ещё сил после асфиксии, но искал, тянулся, заявляя права на этот мир. Потом отвалился, сыто икнул, выпустив крошечный пузырь слюны, и мгновенно уснул, раскинув ручки в стороны. Будто сдавался этому миру. Или, наоборот, пытался объять его весь. Медсестра забрала его обратно в кувёз.

Память о Серёже всплыла сама собой, ядовитая, неизбежная. Он никогда не говорил «мы вдвоём». Его последними словами были: «Таня, я устал. Я не хочу быть с тобой. Это не твоя вина, но я ухожу…» — собирая вещи в дешёвый туристический рюкзак. Сказал ещё, что устал от быта, что ипотека душит крылья его творческой личности, что им нужно взять паузу. Пауза длилась месяц. Потом пиликнуло сообщение: «Деньги кину на алименты. Постарайся забыть меня». Как ножом по живому.

Пару месяцев назад от этих слов у неё разрывалось сердце и подкашивались колени. И сейчас было страшно и больно. Но она справилась. Она стала Мамой. А может, совсем не любил. Эта догадка пришла только сейчас, лёжа под капельницей с зашитым животом. Любил бы — остался. Любовь берёт молоток и вешает полку. Любовь держит жену за руку, когда её режут наживо. Он выбрал другой путь — лёгкий, стерильный — путь эгоиста.

Память о нём была физической болью, фантомной конечностью. Таня мысленно взяла эту память, представила бывшего мужа — растерянного, вечно сутулого — и закрыла воображаемую дверь. На тяжёлый амбарный замок. Ключ выбросила туда же, куда улетел утренний вороний крик. Всё. Его больше нет. Есть сын. Есть она. Мальчик стал для неё дыханием.

За окном снова бесновалась зима. Она явно была недовольна, что пропустила лучик. Вьюга бросала снег в стекло с остервенением брошенной любовницы. Рисовала белые когтистые лапы, пыталась пробраться внутрь, заморозить, убить надежду. Но стёкла в роддоме были крепкими. Между ней и той реанимационной палатой лежала уже длинная дорога. Там шла борьба между жизнью и смертью, там было минус тридцать и шансы — два из десяти. Врачи… Ей казалось, что те аисты, которые приносят младенцев, — это они. И они не сплоховали. Здесь же, в палате — плюс двадцать пять, запах хлорки и абсолютный покой. Окна надёжно отсекали зиму. Бог их уберёг.

На пятый день, когда тело чуть привыкло к шву, и Татьяна научилась ходить, не прижимая локоть к животу, она сидела на койке после очередного кормления. Тело ныло сладкой, опустошающей болью выполненной работы. Она наконец смогла дойти до отделения новорождённых и покормить сына сама — правда, под строгим присмотром неонатолога.

Телефон мигнул уведомлением. Мама: «Доченька, как ты там, родная? Я уже завтра приду. Сегодня никак, давление 180, лежу в больнице, врачи запретили вставать. Как там мальчик?»

Опять мальчик. Мир сузился до этого определения. Мальчик. Сын. Тот, кто пришёл через трещину в небе.

Татьяна набрала было ответ, но пальцы замерли над экраном. Потом. Сейчас — не до этого. Надо будет позвонить, когда смогу.

Таня зашла в соцсети просто чтобы убить время, пока ребёнок спит. Пальцы двигались механически. Проматывая бесконечную ленту чужой успешной жизни — свадьбы, отпуска, новые машины — она случайно зацепилась взглядом за рекламный баннер: «Старославянские имена. Возвращение к корням».

Почему палец нажал на ссылку, она не поняла. Как провалилась. Страница открылась длинным свитком: Пересвет, Радогор, Святозар, Милорад. Древние, интересные, тайные. Она листала их, чувствуя лёгкий прилив воодушевления. Имя должно быть мягким. Чтобы гладить им по голове. Евгений? Роман? Нет, что-то не то. Многие бы уже назвали этими именами, и мозг уже хотел согласиться на Рому, но сердце не подчинялось.

И вдруг экран замер. Слово прыгнуло в лицо, ослепило белой вспышкой. Лучезар. Воздух закончился. Внутри черепа как будто появился подснежник. Казалось, весна расцвела прямо под лобной костью. Лучезар. Свет. Зарево. Тот самый луч, который прорвал свинцовые тучи февраля. Тот единственный шанс — два из десяти.