Максим Максимов – В интересах истины (страница 8)
Хозяин бани, где произошло убийство, один из двух наркоторговцев, который помогал грузить труп, а также агент, заманивший Максимова в баню, живы и на свободе. Милицейский осведомитель снимается на «Ленфильме» в эпизодах. Довольно скоро на свободу могут выйти также майор с подполковником.
В районе, который указал оставшийся в живых наркоторговец, были организованы поиски, которые не дали результата. Ходатайство адвоката Сиротинина привлечь силы управления криминалистики Генеральной прокуратуры, где есть специальная дорогостоящая аппаратура для поиска трупов и останков, где-то затерялось, и возобновлено совсем недавно. Если будет найден труп, то дело волей-неволей придется передать в суд.
«С целью установления возможного места захоронения Максимова М. Л. в ходе расследования проведены поисковые работы в лесном массиве, где, по показаниям свидетелей, возможно, был сокрыт труп. Для осмотра местности привлекались воинские подразделения, специалисты МЧС, общественная поисковая организация „Вахта памяти“. В ходе поиска были вскрыты все подозрительные провалы земли, разобраны лесные свалки и завалы. В районе поиска водолазами МЧС были проверены все водоемы. Поиск велся несколько суток, однако положительных результатов не дал. В настоящее время (ровно через два года после убийства! —
Лично меня версия с убийством Максима сотрудниками МВД не убеждает прежде всего психологически: ну, не верю я, что подполковник, торгующий автомобильным конфискатом, и профессиональный угонщик, он же держатель бандитско-милицейской сауны, уже пойдя на убийство, погнушались бы неплохой иномаркой Максимова! Да и мотив для убийства какой-то притянутый за уши. Да и исчезновений бесследных (правда, не журналистов, а коммерсантов) в нашем городе было за последние годы еще как минимум три… Но другие версии не исследуются вовсе, а расследование этой — с оборотнями в не слишком серьезных погонах и без какой бы то ни было политической подоплеки — третий год топчется на мертвой точке.
Дело Гонгадзе, политическая подоплека которого, мягко говоря, тоже не очевидна, взбудоражило целую страну и в конце концов оказалось — пусть и не до конца — раскрыто; дело Максимова, похоже, не интересует никого, кроме его несчастной матери и десятка друзей и коллег.
Галина Леонтьева. Он поднимал планку наших «культурных» знаний
Что делать, когда рука не выводит, а компьютер зависает на глаголе «был»? Максим Максимов — «был»? И все, что с ним связано, — в прошлом? И мы никогда не «сцепимся» с ним в «Смене» по поводу очередной публикации в серии «Антология „Поздние петербуржцы“»? И он никогда не заглянет в редакцию «Тайного советника» с предложением об интервью со звездой: «Хочу пообщаться с
Известный петербургский журналист Максим Максимов пропал средь бела дня в нашем шумном прекрасном городе 29 июня 2004 года.
Сколько-то лет назад к нам, в редакцию обновляющейся демократичной «Смены» Максима за руку привела Алена Кравцова — тогдашняя заведующая отделом культуры. Алька увольнялась, но в «Смене» тех лет было железное правило: уходишь — приведи вместо себя достойную замену, не смей подставлять любимую газету. И Алька привела в редакцию выпускника Театрального института (театроведческое отделение) — высокого смущающегося юношу (Максим и спустя много лет не потеряет способность душно краснеть, смущаться и разводить руками, когда ситуация будет не его родной). Привела ко мне, тогдашнему главному редактору, со словами: говорят, талантлив, давай проверим, ведь по первому материалу всегда все видно…
— Максим, — сказала я, — завтра в Ленинграде открывается вторая выставка Ильи Глазунова. Сделайте материал…
— Как? — покраснев, спросил Максимов.
— Видите ли… — осторожничала я с новым автором. — С одной стороны, сам Глазунов. С другой — абсолютный… полный…
— …Китч, — подсказал Максимов.
— Да, — обрадовалась я. — С одной стороны, хорошая техника, с другой…
— …Бисер и жемчуга, — подхватил Максимов.
— Именно! — совсем уж обрадовалась я. — С одной стороны, прекрасные иллюстрации к романам Достоевского. С другой…
— …Портреты Брежнева и Индиры Ганди, — подсказал Максимов.
— Максим, пишите заявление о приеме на работу, — облегченно сказала я. — Мы вас берем без испытательного срока.
О его первом материале потом говорил весь художественный мир города.
Он поднял отдел культуры «Смены» на недосягаемую высоту. На стремнине тех лет в газете благодаря Максу печатались произведения Алданова, Горенштейна (Максимов стал литературным душеприказчиком этого гениального русского писателя, жившего в Берлине), Тэффи, Лимонова (живущего тогда еще в Париже и даже не печатавшегося в «Совраске»; до «Лимонки» вообще было еще далеко)… Он открыл в «Смене» рубрику «Поздние петербуржцы», где опубликовал антологию поэзии, созданную литературным критиком Виктором Топоровым. Пожелтевшие вырезки из газеты тех лет хранятся у многих петербуржцев, кому сегодня за пятьдесят.
А потом из «Смены» он вдруг неожиданно ушел в АЖУР, где работало уже много сменовцев тех лет.
Это был шок для многих его городских коллег. И для меня — в том числе. Максим никогда не был брутальным (мне даже кажется, что он в некотором роде даже слегка комплексовал по этому поводу). Но отсутствие имиджа «мужицкого мужика» он с лихвой покрывал имиджем образованнейшего человека. Это не укладывается в голове, но он читал все книги, которые издавались в этой стране и за ее пределами, он был на всех премьерах в кинотеатрах и театрах этого города, он был знаком со всеми известными и малоизвестными актерами, сценаристами, режиссерами всего культурного пространства Петербурга, дружил с Хвостенко, с Наташей Медведевой, с Кругом…
Максим при этом был в некотором роде снобом. «Как же можно не знать эту песню?» — разочарованно пожимал он плечами. «Не видели этот фильм?» — от этой его фразы хотелось провалиться со стыда в Австралию. Он тянул за собой, он был некой нашей планкой. При этом Максим был щедр в своих знаниях. Хочешь послушать «Орландину» в исполнении самого Хвоста? Вот тебе кассета. Не читали «ответку» Эдичке «Это я, Елена!»? Пожалуйста, только с возвратом. Хотела познакомиться с Наташей Медведевой? Наташа, заходи…
Без Максима не обходилось ни одно корпоративное мероприятие АЖУРа. Он писал сценарии местных спектаклей, тексты песен. Он лицедействовал сам и заражал этим нас. Когда мы чувствовали, что накал праздника затухает, кто-то непременно выкрикивал: «Макс, а спой „Мурку“, как ее поют на Брайтоне». И он, не кокетничая, брал в руки гитару: «Ван лец гоу на дело ай энд Рабинович… хау, моя Мурка! Хау, моя дарлинг!.. Хау, моя дарлинг, энд гудбай»…
Мы плакали от хохота. А сейчас плачем, что он никогда нам так смешно не споет.
В АЖУРе неожиданно для всех Макс стал заниматься журналистскими расследованиями. И в основном — криминальными. Ему была интересна психология людей, ходящих по грани закона и иногда преступающих его, он пытался докапываться до сути.
Максим был очень дисциплинированным человеком и в этом новом спектре своей деятельности четко усвоил главное правило безопасности журналиста: журналист-расследователь не может быть единственным носителем важной информации, иначе он станет приманкой для злоумышленников. Может быть, те, кто задумал свое черное дело два года назад, не знали о том, что Максим был отличником? Похоже. Потому что иначе как два года назад мог Максим Максимов, работавший в то время корреспондентом журнала «Город», вдруг исчезнуть средь бела дня?
Нас в АЖУРе до сих пор корежит, что спохватились по поводу исчезновения Макса только через девять дней — 7 июля. Как будто Максим мог откосить от работы и уехать куда-нибудь с бабами загорать. Мог — и с бабами, и загорать, но не в рабочее время. Таким был Максим.
АЖУР приступил к расследованию с первого дня — 7 июля. Мы не знали мотивов исчезновения, поэтому хватались за любую версию. Из-за денег (Максим собирался покупать квартиру)? На почве ревности (интеллигентный очкарик нравился многим)? Была у нас и такая красивая и позитивная («женская») версия: Максиму по каким-то причинам надоело просто так жить среди нас, он изменил внешность и уехал далеко-далеко, туда, где всегда светит солнце и где синее море. Ведь исчез однажды в Ленинграде загадочным образом его любимый театральный режиссер Ефим Падве. И те, кто хоронили Падве, до сих пор не уверены, что хоронили именно его. И даже сегодняшний режиссер Молодежного театра Семен Спивак говорит: «Может, он ушел, изменил облик?»