Максим Максимов – В интересах истины (страница 48)

— Интересно, какому из сериалов ты отдаешь предпочтение — «Улицам…» или «Убойной силе»?

— Оценивать трудно, но, наверное, если серии Нахапетова выдвинули на «Эмми», то это о чем-то говорит. Здесь, в «Убойной силе», больше правды — сценарии пишет как-никак Кивинов. А там все на сказку похоже. Но, конечно, любви всероссийской у «Ментов» больше.

— Ну а мир ментов и бандитов тебе знаком?

— Конечно, знаком. Я родился, когда эту блатную романтику почти боготворили. Ребята во дворе ходили в наколках, у каждого в кармане — скальпель, который он в аптеке купил. Нас было 11 человек во дворе — моих одногодок, тех, кто в 54-м родился. Осталось нас только двое, а остальные — кто умер, кто в тюрьме бесследно сгинул. Так у нас было — если не мент, то дорога тебе в тюрьму.

— А ты больше к чему тяготение испытывал?

— Я был, скорее, таким ущербным парнем — не очень готовым к настоящей, реальной жизни. Ну, предположим, мама считала, что я утром уезжаю в ПТУ, а я полгода ходил на Московский вокзал, общался с бомжами и только ночью возвращался домой. Они думали, что я такой же бомж, как и они, и тоже живу где-то в подвале, только скрываю свой адрес.

— И зачем это тебе было нужно?

— А там жизнь своя, интересная. Где-то я читал, что в Париже если человек попал в клошары, то он уже никогда назад не вернется. Ты — человек мира. Тебе тяжело и холодно, но ты никому ничем не обязан, тебе не надо ни за дом, ни за свет платить, ни заботиться о детях… Это целый мир, целый пласт жизни. Достал денег, купил политуры или водки — уже событие! У нормального человека каждый день — работа, потом надо получить деньги, поругаться с женой, с детьми. А там — целый день, как жизнь. В нем огромное количество часов, в которые происходит масса вещей. Да — холодно, тяжело, чешется, не моется… Я ходил в гости, в подвал на Кузнечном — там люди на трубах лежат, политуры огромное количество, одеколона…

А позже, в 15 лет, меня потянуло в другую крайность — я начал ходить с бригадами ДНД от своего ПТУ. Ментом хотел быть, Шерлоком Холмсом. Но недолго это продолжалось.

— Наверное, тебе для полноты картины надо было и за решеткой побывать?

— Бывал, не раз. То за кого-то заступлюсь, то еще какая-нибудь ерунда случится… Например, едет ребенок на велосипеде, а я ему в шутку: у-тю-тю! Ребенок падает в кусты от испуга. Я попадаю в милицию, менты начинают по карманам шарить, часы пытаются снять, что мне не нравится. Ах так, не нравится — начинают избивать, и все — уголовное дело.

Или, предположим, я вечернюю школу заканчивал — и вдруг меня допускают к экзаменам. Мне это так трудно далось, и я, радостный, отметил и пошел в кинотеатр «Великан». Купил дорогой билет. И заснул в кино. Просыпаюсь — по карманам шарят. Я его хватаю за руки — тут меня начинают вдвоем скручивать, а еще и билетерша ногами бьет. Я всех расшвыриваю, по лестнице спускаюсь, меня догоняют, и один из мужиков вдруг хватает телефон… А я снимаю штаны, показываю задницу, беру трубку телефонную — и по голове его. Выхожу из кинотеатра, а там стоит «хмелеуборочная» машина, и меня туда швыряют. Оказывается, эти мужики, что мне карманы чистили, — внештатные сотрудники милиции, которым я оказал сопротивление. Опять начинают уголовное дело шить. Но, к счастью, находится сердобольная старушка, работница кинотеатра, которая давно страдает от этих «сотрудников» — на них, как выяснилось, все время жалуются, что они обирают людей. И «следачка» хорошая попалась, поэтому дело рассыпалось.

Или совсем недавно — стоим мы с одним актером ночью, на улице Жуковского, вышли после премьеры, обсуждаем Гарольда Пинтера. Идут пацаны здоровые, малолетки. Толкают нас, вдруг смотрю — Сашка на панели лежит. Я его поднимаю: ребята, что вы делаете, у человека плохо с сердцем! А эти: что такое?.. И начинается… Ну, сами напросились. Достаю газовый пистолет и стреляю одному из них в плечо холостым. Они убегают. Мы доходим до Восстания, вдруг останавливается автобус с ОМОНом. Нас на землю укладывают, пистолет забирают и в милицию везут, на Лиговку. Привозят, там этот пацан заявление пишет. Разрешение на пистолет у меня есть, но дежурный на Сашку орет: «Ты, артист, я тебя посажу…» И мне пришлось ушами хлопать, на голове стоять, анекдоты рассказывать. Целый час клоуном работал, чтобы нас выпустили.

Мы выходим, с грохотом закрывается металлическая дверь. Проходим 10 метров, там у гостиницы проститутки стоят — и вдруг одну из них парень бьет по лицу. Я бросаюсь ее защищать, но Сашка меня оттаскивает: «Витя, не надо, давай домой пойдем». Нас бы опять туда же забрали… И стоит ли это делать, вообще?.. Все время рассуждаю, стоит или не стоит, но каждый раз ввязываюсь.

— А с «Крестами» были ли связаны в твоей жизни какие-то события?

— Когда я водителем работал — капусту туда на грузовике привозил… А недавно в «Крестах» устраивали КВН, я там был в жюри — и меня провели по всей территории. На стенках — много слоев краски, и я почувствовал, что унижение, ненависть, безнадега — все впитывается в эту краску. Я выпил там, бродил по коридорам — и мне было страшно, я две недели не находил себе места. Причем большинство сидящих там людей — те, которым и тридцати нет. Я вспоминаю, что сам был таким же дураком. И сейчас во дворе моем таких же ребят полно. Вижу — в парадной шприцы валяются. А чем я могу им помочь, этим ребятам? Жизнь у нас страшная и неказистая. Кинематографа нет. Видел по телевизору «Кинотавр» — междусобойчик такой. Болото. Пар выходит — и только хуже становится.

— Как-то уж слишком пессимистично ты настроен…

— Я недавно понял: когда я что-то ругаю, в театре или в кино, я и про себя тоже говорю. Просто к себе мне претензии труднее сформулировать. Как и многие люди, я всегда боюсь перемен, боюсь чего-то нового. Новое ведь не всегда лучше старого. Вот один француз написал: мне в ГУЛАГе было легко, потому что, когда я попал туда, я сказал себе: это жизнь. И стал жить ею. А русские — мучались. Мы всегда мучаемся и вечно тоскуем.

— Ну так в этом, наверное, и есть «национальная особенность» русской охоты, рыбалки и любых других занятий?

— Да, отсюда и ностальгия наша — раньше вода была мокрее, и солнце яснее, и снег белее… Но, знаешь, однажды на съемках, в Кабардино-Балкарии, в горах, я осознал что-то важное для себя. Ясность наступила. Я вдруг понял, что стояли эти горы миллиард лет и еще триллионы лет будут стоять, а моя жизнь — меньше секунды. И как же ярко и точно я должен ее прожить… Вот когда приходят в голову такие глобальные вещи — наступает в душе покой. Когда находишь чему-то определение — тоже покой, значит, можешь работать. А если нет покоя, нет фундамента — чувствуешь себя хлипким, на всех бросаешься. И куда-нибудь влипаешь.

— Все же согласен, что с Кузьмичом «карты» у тебя легли удачно?

— Наверное, да. Но обидно, что это все… Как бы — «из пушки по воробьям»… Хочется чего-то серьезного — короля Лира сыграть или хотя бы тень отца Гамлета. Когда третью часть «Охоты» снимали, Саша Рогожкин мне прямо сказал: «Витя, извини, что я так тебя подставляю — опять Кузьмич…» А есть еще и четвертая часть, которую Дима Месхиев снимал, «Особенности национальной политики», — мы ее никак озвучить не можем. Там мой Кузьмич приезжает к генералу, который в депутаты баллотируется, чтобы поддержать его…

Но вот тебе пример. Подходит ко мне недавно на банкете один человек, бизнесмен. Долго смотрел на меня, не пил, не ел, все стоял рядом и слушал. А потом, прежде чем автограф попросить, говорит с таким обожанием: «Господи, но вы в своей жизни все уже сделали…» Я не понял сначала, посмеялся. Но ведь, на самом деле, для актера это важно, когда ему такое говорят. Я надеюсь, что еще многое сыграю, но вот создать такой мифологический образ — доброго человека из сказки — это редкая удача. Естественно, когда про меня скажут плохое слово — мне обидно. Когда про Кузьмича — все равно мне обидно, Кузьмичу-то по балде…

Приехал геолог в тайгу, интересуется: «Ребята, а как вы здесь решаете вопрос с женщинами?» — «Да как? Вот у нас собака бегает, Жучка». — «Вы что, обалдели?» — «Ну, как хочешь…» Неделя проходит, он говорит: «Ребята, где Жучка?» — «Опоздал, старик, умерла». — «А без Жучки как вы вопрос решаете?» — «Ну, вот есть у нас тут бабка-чукча, 70 лет, без единого зуба…» — «Да вы что, с ума сошли?..»

Через неделю приходит: «Где бабка?» — «А умерла бабка, опоздал». — «Ну а как по-другому, ребята?» — «А как по-другому… Берешь бронетранспортер „Тайга“, загружаешь туда 1000 литров солярки и фигачишь две с половиной тысячи километров до заимки, а там живет Кузьмич лесник». — «Да вы что, издеваетесь?..»

Проходит три дня. «Ребята, где тут бронетранспортер? Я поехал к Кузьмичу…» — «Подожди, возьми с собой человек семь». — «А семь-то зачем?» — «Потому что Кузьмичу это так не нравится…»

18.06.2001.

Его прослушивал Гусинский, а Березовский не вернул ему червонец. Олег Басилашвили о ваучере, Шутове и олигархах

Среди бывших демократических лидеров, слывших лет 10 назад «властителями дум», есть, наверное, только один, чье имя не вызывает в народе зубовного скрежета — Олег Валерьянович Басилашвили. То ли потому, что он вовремя покинул «опереточный театр» российского парламента, сохранив верность своему родному театру, Большому драматическому, на сцене которого играет уже больше 40 лет. То ли потому, что в отличие от своих соратников по демократическому лагерю не скомпрометировал себя полученными за время «хождения во власть» дивидендами и даже отказался в свое время от причитавшейся ему депутатской зарплаты. То ли потому, что был всегда абсолютно искренен в своих поступках и убеждениях, и если кидался «на амбразуру», то только в силу своего возмущения творящейся несправедливостью и желания изменить положение вещей…