Максим Максимов – В интересах истины (страница 32)
— Из ваших песен можно сделать вывод, что все лучшие ребята — те, кто отсидел, бывал в розыске…
— Сидел, не сидел — это не так важно. Главное, что человек потерпел лишение — отсидел ли он, потерял ли близкого. А находясь в тюрьме, ты, естественно, сближаешься с людьми, ты и на воле будешь им предан…
— Ну а почему к ментам у вас в песнях такое пренебрежительное отношение — мусорами их называете?
— Никакого пренебрежения нет. Они сами себя называют и ментами, и мусорами. Это тот же народ, что и все другие. Они могли бы обидеться на американца, француза, немца, который их так назовет, но ни в коем случае не на русского человека. Все мы прекрасно знаем, как варится эта «каша». Правоохранительные органы часто сами идут на нарушение закона для того, чтобы исправить несправедливое положение, случившееся в жизни. И это правильно — не всегда закон лоялен к человеку. Во многих случаях, даже в большинстве, в тюрьмах сидят не те, кому следовало бы сидеть. Просто слабые люди — укравшие копейку, соблазнившиеся на бутылку водки, шваль, шушера. Те, которых можно было бы простить, но раз существует план на раскрытие преступлений, то вот такие люди и наполняют наши тюрьмы…
17.07.2000.
Чей централ, чей ветер северный? Автором песни «Владимирский централ» был не Михаил Круг
Давно уже приходилось слышать от знакомых оперативников, адвокатов, прокурорских работников о том что народный хит «Владимирский централ» для покойного Михаила Круга сочинил некий самородок, томящийся в питерских «Крестах». Зовут сочинителя Евгений Николаев, для друзей — Джон.
Он член так называемой «банды Юрия Шутова», обвиняется по одиннадцати статьям Уголовного кодекса: убийство, грабеж, вымогательство, мошенничество, бандитизм… Сидит пятый год, ждет приговора, а дело движется ни шатко ни валко: то схлестнутся с судьей адвокаты, то главного обвиняемого отправят лечиться.
Решил повстречаться с Николаевым, чтобы выяснить, правдива ли история с песней Круга. Добиться встречи оказалось нелегко, но все же она состоялась — как раз в канун католического Рождества.
— История простая, — говорит Николаев. — Сидел я здесь, в «Крестах», с 1993 по 1998 год. Написал несколько песен. Часто перезванивался с Кругом — с ним я познакомился как-то на одном из концертов. Я с ними со всеми перезванивался — с Андреем Большеохтинским, с Сергеем Наговицыным, тоже уже покойным, с Иваном Кучиным… И вот году в 97-м, узнав, что Круг в Питере, я позвонил ему на трубку и насвистел одну из своих песен. Слова в припеве были такие:
Это был мой подарок Михаилу. А остальное он сам придумал. Все говорят — вот, песня крутая. А там ведь самое главное — припев, Круг только на нем и выехал. Он ведь сам песен не писал, ему их дарили.
— Не обидно было, когда «Владимирский централ» стал хитом?
— Наоборот, приятно. У меня много таких песен, которые к кому-то из известных исполнителей попали. Я только радуюсь, если где-то свое услышу.
— И что, Круг ничего не заплатил вам и даже спасибо не сказал?
— Думаю, что спасибо сказал. А если бы я попросил, то и заплатил бы, но мне этого не надо. Просто мы больше не общались. Я освободился и занялся своими делами.
Каждый день Евгений заносит в толстую тетрадь очередную порцию стихов. Бесхитростные зековские откровения. Назидательные послания к тем, кто по ту сторону решетки. Баллады с душещипательными сюжетами. Например, о прокурорше, которая отправилась в зону свидание к зеку, для которого сама же требовала двенадцать лет.
Как-то тетрадь с тюремной лирикой Николаева попала в одно из питерских издательств. Литератор Александр Новиков, участвовавший в проекте «Б. К. Седов», вставил стихи Джона в роман «Владимирский централ: зек» (с согласия автора):
Стихов Джона уже набралось на две толстые книги, «Казенная жизнь» и «Прокурорский роман». Каждая существует в единственном экземпляре — тонкая бумага, исписанная каллиграфическим почерком, цветные иллюстрации, выполненные здесь же, в «Крестах», другими сидельцами. Книги ждут издателя.
Евгению Николаеву 41 год. Из них 21 лет он провел в заключении.
— Родился я в Ивангороде, маленьким убежал из дома, так как родители пьянствовали, дрались. Жил беспризорником под Нарвским мостом, меня поймали, отправили в детский дом в Нарве. Спецшкола, спецПТУ, две малолетки… Я же часто в побег уходил. Потом несколько лагерей. В 1992-м я сбежал из архангельского лагеря, шел восемь дней по тайге. Октябрьский суд пять лет держал меня — вешали, кроме побега, еще много статей, но они все отпали. За побег самое большее три года дают, им надо было натянуть еще пару лет. Адвокаты говорили: судья согласен дать тебе пять лет, признайся еще в чем-нибудь. Но мне не в чем было признаваться. В общем, дотянули срок до пяти лет и сразу освободили.
— А как вы оказались в группе Шутова?
— У Шутова было свое радио «Ленинград» в Лисьем Носу — я приехал туда пообщаться с людьми, хотел делать свою передачу. Мы с друзьями еще в Новосибирске, прямо в зоне, начали ее готовить, записывали на кассеты. Называлась передача «На окраине, где-то в городе». В 98-м году она шла на радио «Ленинград» несколько месяцев. Вот вся моя связь с Шутовым. Правда, еще я помогал ему на выборах в Законодательное собрание. Ко мне обратились одновременно и от Шутова, и от «Яблока», и от коммунистов, чтобы я помог в «Крестах» агитационный пункт организовать. «Яблочники» сюда даже несколько самосвалов с макаронами завезли, но я ничего для них не сделал, сказал им: за макароны братву не купишь. А людям Шутова помог, и он выиграл. Следствие за это и зацепилось — решили, что я его помощник.
— Почему же тогда у вас столько тяжких статей?
— Для них — чем больше, тем лучше. Я на суде всегда говорил: если бы не было такой фамилии Шутов, мы бы с вами здесь никогда не встретились. Мне вменяют убийство Дмитрия Филиппова, Дубовика какого-то, адвоката, покушение на Невзорова… Лишь бы много всего было. Рано или поздно дело развалится, правда будет видна. Но держать нас здесь будут столько, сколько смогут.
— Писали, что два года назад вы чуть не покончили с собой?
— Да, была попытка суицида. У меня нет живого места на теле, я перенес десять операций. Когда сидел в тюрьме ФСБ, просил, чтобы меня перевели в любой другой изолятор, где есть медсанчасть, мне требовалась круглосуточная медпомощь. Но судья не реагировал, и мне пришлось себя резать. Когда я прочел интервью с судьей, где он сказал: «Николаев расковырял старый шов, чтобы попасть в „Кресты“ и получить вольготную жизнь», я разозлился. И мне пришлось в конвойном помещении загнать себе заточку в живот. Оттуда меня направили в больницу, и только полгода назад, когда я уже стал почти инвалидом, меня наконец перевели в «Кресты».
— Все мои жены были заочницы, потому что сидишь в лагере — как познакомиться?.. У меня много стихов на эту тему, есть даже «Прокурорский роман» в стихах. Дети есть, конечно, мальчик и девочка. Недавно меня спросили о возрасте сына — я растерялся и показал рост: вот такой…
— Предположим, вы выйдете отсюда. Что дальше?
— Люди, которые большую часть жизни проводят в местах заключения, рано или поздно хотят причалить к какому-то берегу. Я здесь все знаю, меня от этой жизни уже тошнит. Новый человек в камеру заходит — и я сразу вижу, кто он, даже вопросов задавать не надо. Я давно понял, что люди, которые сидят в тюрьме, больные. Я хочу в своих стихах рассказать, как калечит тюрьма, как травмирует людей. Был человек хорошим мужиком, попал сюда ни за что, вышел калекой, это шрам, который уже не зарубцуется. И снова начинает делать ошибки. 90 процентов сюда вновь возвращается, потому что они больные и заражают окружающих. Вот человеку дают срок, а он, может, его и не заслуживает…
— Вы хотите сказать, что бороться с преступностью вообще не надо?
— У нас борются с преступностью всегда одним способом — гайки закручивают. А ведь гайки нужно и откручивать иногда. В детстве меня учили замки открывать — я мог вскрыть любой сейф, и все удивлялись: как я это делаю? Замок существует для того, чтобы его открывать и закрывать, каким бы он ни был. Сколько гайки ни закручивай, преступность не исчезнет.
— И как же с ней бороться?
— Надо поговорить с теми людьми, которые знают эту жизнь, а не подписывать указы, сидя в кабинетах. Если хотя бы одного депутата накажут публично, то многие уже не станут подписывать указ о борьбе с преступностью. У них-то тоже не все правильно по жизни. Многие здесь сидят ни за что, страдают, а ему, может, надо просто кнутом дать, и все. Сроки надо давать по справедливости. Хотя здесь, в тюрьме, прогресс есть: раньше в камере было по 12 человек, а теперь — по 4–5. На окнах жалюзи отрезали, вид есть… Но летом все равно жарко.
— Кто-нибудь сидит все же за дело?