Когда приехал Владимир Максимов, мы встретили его с восторгом. Он пришел к нам на следующий день после знакомства и сказал: «Есть деньги, давайте делать журнал. Под тремя именами — Максимов, Сахаров и Синявский». Синявский не хотел в эти игры играть, но мне идея понравилась, и мы начали журнал издавать. И вдруг я обнаружила, что этот журнал не «под тремя именами», что в нем очень много старой эмиграции, много людей, которые взяты для престижа. И я поняла, что начинается политиканство, не всегда нам приятное. Многие плохие материалы мы не могли «зарезать», а другие материалы не напечатать. Короче говоря, мы ушли из «Континента» после четвертого номера. Все-таки недаром говорят: скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты. Кто сегодня взывает к Максимову из отечественной литературы? Бондаренко из «Нашего современника». Именно он пишет о том, что Максимов — это второй после Солженицына лидер эмиграции.
— Уважаемый Андрей Донатович! Несколько лет назад мне попался журнал «Синтаксис», где было помещено ваше интервью с неким русским писателем-патриотом. Забыл название статьи, но хорошо помню эпиграф: «Евреев — в гробы! — А хороших евреев? — А хороших евреев — в хорошие гробы!» Тогда вы скорее по дипломатическим соображениям скрыли имя писателя-черносотенца. Настало ли время открыть его?
Синявский: — Пусть решает редактор журнала «Синтаксис».
Розанова: — Можно открыть имена: интервью брал Дмитрий Савицкий, писатель, журналист, живущий сегодня в Париже. «Черносотенцем» был Олег Михайлов, уважаемый дипломированный, остепененный, почтенный автор целого ряда изданий. Интервью это хранится записанным на магнитофоне, так что есть голоса… Прошло двенадцать лет, и Михайлов не только не изменил свою точку зрения, но даже в ней изрядно укрепился. Что же касается комментария к интервью Синявского, то пусть он рассказывает об этом сам. Это был его вопль о том, как он встретился с антисемитизмом в диссидентской среде.
Синявский: — По натуре я скорее славянофил, чем западник, — потому что я идеалист, а не прагматик, не материалист. Но именно в лагере я увидел опасность русофилии, когда столкнулся не просто с проявлениями антисемитизма — с оформлявшейся идеологией, которая сейчас уже вышла на поверхность. Я бы назвал это идеологией неонацизма. Имен я называть не буду — это достаточно интеллигентные порой люди, причем новой формации, даже моложе меня, это не старые немецкие полицаи. Лагерь заставляет зэков держаться вместе, помогать друг другу вне зависимости от направления мыслей. Тем не менее идут напряженные споры. И вот ко мне подошел один идеолог этого направления и сказал: вы считаете себя русским писателем? — Ну да, считаю. — Тогда должны выбирать: или вы русский писатель, или перестанете в лагере общаться с прибалтами и с евреями!..
А потом состоялось такое общее собрание, причем среди тех нацистов были не только негодяи и выродки. И среди коммунистов, и среди нацистов, уверен, есть хорошие люди. Они объясняли программу и будущее авторитарно-православной России, которую хотели возродить. Я говорю: ну а что будем с литовцами, латышами делать? Ответ: они всегда были рабами России и останутся рабами. Ну а что с Украиной делать будете? А они: ну Украина — это вообще не нация, не народ, всерьез их не стоит принимать. Я спрашиваю: а что с евреями? Они ответили так: мы не большевики, мы их охотно отпустим, пускай уезжают в свой Израиль. — Ну а если кто не захочет уехать? — А эти — с угрозой — пусть пеняют на себя!.. Тут я вкрадчивым голосом спрашиваю: что, и детей в газокамеры будете кидать? — Ну, Андрей Донатович, подумайте, когда уничтожают крыс, разве думают о крысятах? — Понимаете, в отличие от нынешней, даже достаточно откровенной советской прессы, в лагере язык прямее и точнее. — Тогда, — говорю, — я буду против вашей православной России, хотя сам православный. Мне в большевистской тюрьме лучше сидеть, чем в вашей!
— Уважаемая Мария Васильевна! Расскажите, пожалуйста, что происходило на пресс-конференции президиума СП СССР, на которой вы присутствовали?
Розанова: — Ничего особенного не происходило. Я сказала: почему-то в журналах условно «левого» направления я вижу самые разные имена — еврейские, русские, армянские, а вот «Наш современник» я читаю много лет, и лишь однажды увидела стихи двух «иудеев» — это было в то недолгое время, когда к власти пришел Андропов и ходили слухи, что Андропов евреев любит. И я спросила Куняева, не кажется ли ему, что такая «принципиальная» позиция может некрасиво сказаться на их репутации. И Куняев начал с расшаркивания: он знает мой журнал, читал мои статьи, но уважаемая Мария Васильевна ошиблась — вот у нас есть свой еврей в редколлегии — Анатолий Салуцкий. У него в портфеле лежит много статей из Израиля… Вот и все, что было на этой пресс-конференции.
— Андрей Донатович! После Пушкина и Гоголя будете ли вы писать о других классиках — Достоевском, Лескове, Платонове и т. д.? Пожалуйста, пишите!
Синявский: — О Пушкине и о Гоголе писал не Синявский, а Абрам Терц. Это «проза Абрама Терца», то, что я называю «фантастическое литературоведение». А в других вещах я выступаю просто как Синявский. Под именем «Синявский» я выпустил книгу о Розанове. Наверное, будет и то, и другое. Но я не думаю, что Абрам Терц станет писать о Достоевском. Просто я не люблю работать однообразно.
— Известна отрицательная оценка ваших «Прогулок с Пушкиным» Солженицыным. Ваше отношение к личности и творчеству Солженицына.
Синявский: — Для меня Солженицын неоднозначен. Я глубоко чту его ранние вещи — такие, как «Один день Ивана Денисовича». Великая книга — «Архипелаг ГУЛАГ», которая показала Западу в полном объеме, что такое лагеря. Но Солженицын периода эмиграции — это совсем не тот Солженицын. Я не разделяю многие взгляды, которые он высказывает, и жалею, что его публицистика сейчас не появляется в России — Солженицын запретил ее здесь печатать. Я думаю, он специально запретил, чтобы не произвести дурного впечатления на либералов. В частности, его очень важная статья под названием «Наши плюралисты» — по сути подготовка книги Шафаревича «Русофобия». Бондаренко в «Литературной России» взывает в пространство: почему-то кто-то нам запрещает печатать «Наши плюралисты», а ох как нужна именно сейчас эта статья! Но только он не говорит, кто запрещает — не советская же власть, — нет, сам Солженицын! Также нет у меня восторженного отношения к его томам «Красное колесо». Что он сделал в первую очередь, когда приехал? Он сразу отринул от себя третью эмиграцию как «нечистую». Он сказал: вот честными были эмиграция первая и вторая, они сражались с оружием в руках, а третья эмиграция — трусы, беглецы, я из них — единственный изгнанник! И вообще они не имеют права судить о России, раз уехали — не рассуждайте! И, кроме того, он вообще «запретил» эмиграцию — сказал, что в течение двух-трех лет в России должна произойти нравственная революция и уезжать из России нельзя. С этой позицией я решительно не мог согласиться. А дальше — «Наши плюралисты». Смысл этой статьи — показать истинное лицо «русофобов». Нужен же «русофоб»! Понимаете, националистической идеологии непременно нужен «русофоб»!
— Уважаемая Мария Васильевна! Простите за нескромность, но какое родственное отношение вы имеете к Розанову? А ведь он писал антиеврейские книги. Был ли он прав?
Розанова: — Никакого родственного отношения к Василию Васильевичу Розанову я не имею, но он мне помог выйти замуж за Синявского, поскольку Андрей Донатович на мне женился исключительно из-за моей фамилии.
Синявский: — Видите ли, Розанов — великий мыслитель и писатель, но он не сторонник одной доктрины, он развивался, порой себе противореча. И так же менялись его взгляды на еврейский вопрос. Но я должен напомнить, что Розанов кончил своим «Апокалипсисом нашего времени», где принес евреям глубочайшие извинения за прежние антисемитские выпады и, как всегда, подался из крайности в крайность — заявил, что вообще евреи — самый лучший народ на земле. Вот на таких контрастах построен весь Розанов. Моя работа о Розанове в ближайшее время, может быть, выйдет здесь в издательстве «Книга».
— Скажите, пожалуйста, если человек, не обладающий, подобно вам, мировой известностью, и не гуманитарий, а, скажем, из мира естественных наук или инженер, приедет в Париж, сможет ли он найти круг общения среди русской эмиграции?
Розанова: — Понимаете, эмиграция, особенно в первый год — это как тяжелая страшная болезнь. Первое время я ненавидела буквально все. Я смотрела ослепшими от горя глазами и рассуждала о Западе примерно так же, как Василий Белов, уж простите! Я говорила: ненавижу французов, французы — народ скуповатый. И, утешая меня, Синявский говорил: ты посмотри, сколько здесь, в Париже, собак! Ведь если бы это были плохие люди — у них не было бы столько собак и кошек. Это был в какой-то мере довод. Должно было пройти время, чтобы я научилась видеть красоту этого мира и его целесообразность, гармонию. Это не значит, что в том мире нет проблем — он ими битком набит. Но со всеми своими проблемами они справляются гораздо лучше, чем мы. И я уже знаю, что если начинаются земельные работы среди Парижа — значит, повысился процент безработицы, и государство срочно отвлекает безработных на восстановление и реставрацию города.
