Максим Леонов – Обрывки прошлого. Фрагменты воспоминаний. Часть вторая (страница 2)

И повсюду – машины. Праворульные «Тойоты», «Ниссаны», «Митсубиси». Они стояли вкривь и вкось, занимая и без того скудное дворовое пространство, теснясь у подъездов, на газонах. Одни – относительно свежие, «пригнанные» недавно, другие – видавшие виды, с помятыми крыльями, битыми фарами, с затертыми до дыр салонами. Они были таким же символом времени, как и эти серые дома, – желанным, но часто убогим окном в другой, казавшийся богатым и ярким мир.

Вася шел по этому знакомому, до боли родному и одновременно чужому пейзажу. Его ноги автоматически обходили глубокие лужи и особенно зияющие трещины в асфальте. Он смотрел на все это и чувствовал странную смесь тоски и отчуждения. Эти дворы, эти гаражи-ракушки, это поле за домами, где когда-то гоняли в футбол, – все это было территорией его детства, его отрочества. Здесь он был своим. Но теперь, в шестнадцать лет, он смотрел на все иначе. Он видел не потенциальное поле для игр, а унылую, провинциальную рутину. Он замечал обшарпанность подъездных дверей с сорванными замками, граффити на стенах, состоящие чаще всего из нецензурных слов и примитивных рисунков, мусор, который никто не спешил убирать.

Его друг Витя жил в одной из таких девятиэтажек на втором этаже. Грязные ступени, стены, исписанные и исчерченные. Запах – коктейль из сотен обедов, табачного дыма, моющих средств и человеческого быта.

Вася постучал. Дверь открыл Витя. Он выглядел уставшим, но в его глазах горел какой-то новый, незнакомый огонек.

– Заходи, – сказал он, и в голосе его слышалось возбуждение. – Смотри, что у нас появилось.

Комната Вити была их штабом. Но сегодня в ней царил не привычный творческий беспорядок, а атмосфера священнодействия. В углу, на старом, прогибающемся под его весом столе, стояло нечто, чего Вася раньше видел только в журналах или по телевизору. Персональный компьютер.

Это не был серый, безликий ящик. Это был артефакт, объект почти мистический. Системный блок цвета слоновой кости, массивный, с вертикальным приводом для дискет и кнопкой-тумблером, которая включалась с громким, увесистым щелчком. Рядом стоял монитор с выпуклым, темным экраном, отражавшим, как плоское зеркало, всю комнату в искаженном виде. Клавиатура, тяжелая, с высокими, упругими клавишами, которые при нажатии издавали громкий, отчетливый стук. Мышь – с шариком внутри и таким толстым шнуром, что его, казалось, можно было использовать в качестве альпинистской веревки.

– Celeron! – с почти религиозным благоговением произнес Витя, проводя рукой по системному блоку, как бы смахивая невидимую пыль. – Мать подарила… Материнка какая-то… ASUS, кажется. Сто тридцать три мегагерца. И оперативки… целых шестьдесят четыре мегабайта. Представляешь?

Вася не представлял. Он смотрел на это чудо и чувствовал, как его мир, до сих пор ограниченный двором, школой, кассетным плеером и посиделками в подъезде, вдруг рухнул, чтобы в тот же миг начать стремительно расширяться. Это была не просто техника. Это был портал. Клава, мышь, мерцающий экран – все это было волшебными инструментами, ключами к неизведанным мирам.

Они не играли в игры и не слушали музыку – по крайней мере, не сразу. Первые часы ушли на простое взаимодействие с машиной. На изучение Windows 98 с ее ярко-синим градиентом и пиктограммами, которые казались верхом дизайнерской мысли. На запуск «Блокнота» и печать бессмысленных фраз, просто чтобы видеть, как буквы возникают на экране. На игру в «Сапера» и «Косынку», которые были встроены в систему и от которых невозможно было оторваться.

Магия была в самом процессе. В гуле кулера, в мерцании экрана, в щелчках жесткого диска. Эта машина дышала, жила своей, непонятной им жизнью, и они, как неофиты, прикасались к этой жизни, пытаясь ее постичь. Они слушали музыку – да, ту самую «кислоту», тяжелые трансовые композиции, которые они скачивали целыми вечерами через модем, ворочавшийся и шипящий, как разгневанный зверь. Звук, идущий из колонок, уже не с кассеты, а с цифрового файла, казался им чище, современнее, более соответствующим этому новому, рождающемуся прямо у них на глазах миру.

Их разговоры изменились. Теперь они велись не только о дворовых делах или школьных новостях, а о «мегагерцах», «оперативной памяти», «винчестере» на неслыханные шесть гигабайт. Они говорили о программах, о том, как записать CD – это было сродни магии, – о первых сайтах, которые им удавалось найти в этом бескрайнем, новом океане под названием Интернет.

И на фоне этого технологического прорыва их старые уличные привычки, их дворовая романтика стали казаться чем-то архаичным, ушедшим. Они по-прежнему проводили время вместе, но теперь их тусовка все чаще перемещалась из подъездов и дворов в эту комнату, к мерцающему экрану монитора. Их дружба приобрела новое измерение – они стали соучастниками большого открытия, пионерами виртуального фронтера, который манил их куда сильнее, чем знакомые, обшарпанные улицы Невельского.

***

Именно в этот момент перемен особенно явственной стала перемена в Маше. Если раньше ее отдаление было едва заметным, похожим на легкую дымку, то теперь оно проявилось с пугающей четкостью. Она не просто реже приходила – она будто переместилась в иную реальность, параллельную их мальчишечьей вселенной, населенную процессорами и модемами.

Однажды, через неделю после появления компьютера, она все же зашла. Она стояла на пороге комнаты Вити, и Вася впервые с такой ясностью увидел пропасть, их разделявшую. Она была не просто одета по-другому – в узкие джинсы и короткую куртку, вместо мешковатых штанов и толстовки, в которых они привыкли ее видеть. Изменилось что-то в самой ее сути. В ее позе, в повороте головы, в том, как она смотрела на них – не как на старых друзей, а как на нечто слегка чужеродное и непонятное. Ее взгляд скользнул по системному блоку, по проводам, опутавшим стол, и в нем не было ни капли того благоговения, что застыло на лицах Васи и Вити. Была лишь вежливая, отстраненная вежливость.

– Ну, как ваш… комп? – спросила она, и в голосе ее прозвучала легкая, почти неуловимая снисходительность, с какой взрослые говорят о детских увлечениях.

Витя, не заметив подтекста, с жаром запустился в объяснения о мегагерцах и оперативной памяти. Маша кивала, делая вид, что слушает, но Вася видел – ее взгляд блуждал по комнате, по знакомым плакатам, которые вдруг показались ему убогими и детскими на фоне этого высокотехнологичного чуда. Она пробыла всего минут десять, сославшись на дела, и ушла, оставив после себя в воздухе странное ощущение пустоты и неловкости.

– Чего это она? – удивился Витя, уже снова погружаясь в изучение настроек видеокарты.

Вася промолчал. Он не мог объяснить этого словами, но чувствовал это всем нутром. Дело было не в компьютере. Компьютер был лишь катализатором, ускорителем процессов, которые и так уже шли полным ходом. Маша взрослела. И делала она это иначе, чем они. Ее взросление было не внешним, не техническим – оно было внутренним, глубоким, физиологическим. Ее мир теперь вращался вокруг других осей: вокруг сложных, невысказанных отношений с подругами, вокруг трепетного изучения собственного отражения в зеркале, вокруг первых, еще робких, но таких важных мыслей о том, как на нее смотрят мальчики – не как на друга-сорванца, а как на девушку.

Они же, Вася и Витя, застряли в своем переходном возрасте, растянутом между дворовым футболом и виртуальными мирами. Их взросление измерялось в мегагерцах и гигабайтах, в умении взломать игру или найти редкий музыкальный трек. Их интерес к девушкам был пока абстрактным, больше теоретическим, замешанным на подростковой браваде, но не на настоящем, глубоком влечении. Они были все теми же мальчишками, только с новыми, сложными игрушками.

А Маша уже становилась женщиной. И этот процесс был одиноким, интимным, не предназначенным для мужских глаз. Ей было неинтересно слушать о технических характеристиках, ей было скучно часами наблюдать, как они копаются в настройках. Ее мир требовал эмоций, тонких намеков, разговоров по душам, совместных прогулок – всего того, что казалось им, мальчишкам, нелепым и бессмысленным.

Вася видел, как она на переменах в школе уже не носилась по коридорам с их бандой, не участвовала в общих потасовках. Она стояла в кругу подруг, и они о чем-то шептались, потом взрывались звонким, каким-то новым, взрослым смехом. Она научилась определенным образом поворачивать голову, поправлять волосы, ее жесты стали плавнее, осознаннее. Иногда, ловя на себе ее взгляд, Вася видел в нем не прежнюю простодушную открытость, а какую-то завесу, сложную смесь любопытства, снисхождения и легкой грусти. Она опережала их, и она знала это. И это знание неизбежно отдаляло ее.

Они больше не были «Васька, Витька и Машка» – неразлучной троицей, способной сообща придумать себе приключение на целый день. Теперь были «пацаны с компьютером» и «девчонки со своими делами». И самая горькая ирония заключалась в том, что, открывая для себя целые вселенные в мерцании монитора, они навсегда теряли ту маленькую, но такую важную вселенную, что звалась их общей дружбой. Вася, глядя в холодную гладь экрана, отражавшую его собственное, еще детское лицо, смутно чувствовал эту потерю. Он понимал, что пересекает некую грань, обратного пути из-за которой нет. И где-то там, по ту сторону этой границы, оставалась Маша – уже почти незнакомая девушка с грустными глазами, в которых он с трудом узнавал ту самую девчонку, что когда-то смело лезла с ними в любую драку.