Максим Леонов – Обрывки прошлого. Фрагментация воспоминаний. Часть первая (страница 1)
Максим Леонов
Обрывки прошлого. Фрагменты воспоминаний. Часть первая
Пристанище
Стеклянные башни недавно сданных гостиничных комплексов впивались в низкое небо Владивостока, как иглы в кожу живого города. Я стоял на смотровой площадке, но видел не этот стерильный ландшафт. Перед глазами вставал другой образ – ржавые гаражи, вонь дешёвого табака и мазута, рёв праворульных «японок» на разбитых дорогах. Город, который научил меня жить, который умирал на наших глазах в девяностые, но именно тогда он и дышал полной грудью. С хрипотцой, недельным перегаром, но – дышал.
***
Сейчас, в 2025-м, здесь все иначе. Стекло и бетон небоскребов режут небо там, где раньше торчали только телеантенны-«рогатки», у особо крутых–«спутниковые тарелки». Теперь камеры следят за каждым шагом на вылизанных тротуарах. Чистота, порядок, безопасность – декорации новой жизни. Но тогда… Тогда город вёл себя иначе. Грубо, натужно, как больной человек. Тогда были серые, как пропитанные дождем и тоской бетонные горы, панельные дома. Их деревянные окна – слепые глаза, затянутые то дефицитными тюлевыми занавесками, то старыми газетами. Дворы – пустыри с покосившимися качелями, где вместо детского смеха чаще слышалось матерное бормотание подвыпивших мужиков у скамейки. И запах… Запах был особенным. Кисловатый дух моря, прибитого к берегу водорослями, въевшаяся в стены вонь сигарет, и вездесущий, острый, колющий запах гари. Гари от костров, которые мы, пацаны, тайком разводили за гаражами, сжигая куски деревянных паллетов, столов, обрывки дерматина с разбитых отечественных машин, да и просто мусор, который некому было вывезти. Этот запах был нашим паролем, знаком принадлежности к этому миру – миру конца эпохи, где все уже разрушилось и строилось заново на наших глазах.
Осень 1996 года пришла в город резко по воспоминаниям, буквально врезалась во Владивосток, как ржавый нож в рыбий бок. Город уже не был закрытым портом, но всё жесохранял свой уникальный облик и атмосферу. Здесь активно развивалась торговля, особенно импорт товаров из стран Азиатско-Тихоокеанского региона, что делало Владивосток важным торговым центром. В то же время, многие предприятия переживали трудности, связанные с переходом к новым условиям хозяйствования. Все сопутствующие декорации 90-х не обошли его мимо, как и всю страну.
Липкий, солоноватый ветер с Амурского залива гнал по улицам спального района пожухлую листву – обрывки газет «Труд» и «Боевое знамя», целлофановые пакеты-«майки», окурки красных «Прим». Я стоял на крыльце обшарпанного подъезда одного из сотен, что были в городе, домом-крейсеров по улице Невельского, втиснув окоченевшие руки в карманы повидавшей виды куртки «аляска», и смотрел вдаль – не в пространство, а в время. Туда, где все началось. До сих пор помнится тот воздух, который был густым, от обещаний и страхов, а будущее казалось бескрайним, как Тихий океан за сопкой.
Мне было 11, почти 12 лет. Васька. Василий Петров, сын Николая Петрова – слесаря 6-го разряда судоремонтного завода «Дальзавод», и Галины Петровой – медсестры поликлиники №3. Дома – послушный мальчик, «не хулиган», как говаривала бабка Аня с первого этажа. Дома я был больше ватным, тихим, старался не привлекать внимания, особенно когда отец приходил хмурый, с запахом «Столичной» и чем-то еще, горьким и чужим.
Я сидел за уроками, стараясь слиться с обоями, пока мама возилась у плиты.
– Вась, ну съешь хоть котлету. Опять как воробышек клевал. Расти не будешь, ветром сдует.
Я, не поднимая глаз от тарелки с пюре:
– Не хочется, мам. Уже сыт.
Дверь грохнула. Отец, тяжело ступая, скинул рюкзак с инструментом у порога.
– Сыт? – хмыкнул он, садясь и разминая плечи. – Там сил не надо, да? На заводе вот – там сытым надо быть. Там гайку сороковку сорвешь – и все, простой. Тогда и не ной, когда жрать нечего будет.
Мама быстро поставила перед ним тарелку:
– Коль, он же уроки делает. Голова занята, не до котлет. Давай уж сам поешь, устал ведь. Вась, съешь хоть половинку.
– Ладно, мам. Съем. Позже. – Голос звучал тише шепота. Главное было – не спровоцировать, не стать мишенью для отцовской усталой раздражительности.
Всё основное время я проводил на улице. Она-то и стерла этот домашний налет, выковав из тихони другого человека. Научила сжимать кулаки, когда дрожали колени. Научила прятать страх за нахальной ухмылкой. Научила понимать язык взглядов и жестов – куда важнее слов в нашем дворе. И главное – подарила братство. Наш двор в панельной «свечке» стал настоящей академией жизни.
Мы переехали как раз осенью в новый дом из панельной «свечки», через несколько улиц, в соседний «крейсер». Необходимо было влиться в новую компанию. Самое сложно в то время – найти кого-то, с кем можно не только поговорить, но и прибиться к ним, точно в стаю. Стать своим. Оглядываясь назад, понимаешь, что хорошо и что плохо закладывается голове каждого человека именно в детские годы. В возрасте 5-7 лет я видел исключительно хорошее. Или старался видеть. Далее уже последовал жестокий мир двора, где дети – каждый со своим нравом, воспитанием, еще не сформировавшиеся, но подражающие более взрослым подросткам, играющие в свою игру, свою жизнь. Тогда ты волей-неволей пытаешься жить так, чтобы тебя не осудили. Осмысление за поступки приходит уже после, в более-менее зрелом возрасте.
Сам переезд – ад кромешный. Отец, пригласивший своих знакомых, сначала нервничал и злился. Когда мама попыталась втиснуть в машину старую этажерку с огромным фикусом, он взорвался:
– Галя, ну ты даешь! Фикус этот твой – он тут же помрет в новую квартиру! И этажерка – хлам!
Мама упрямо прижимала горшок:
– Хлам?! Коля, это память! От мамы остался! И фикус живой, он… он воздух лучше делает! Ты лучше посмотри, как ты свой верстак впихиваешь – бампер погнул!
Я, таская коробку с книгами, пробормотал:
– Воздух… Хоть кто-то должен его чище делать… – Произнес тихо, но отец услышал. Резко обернулся. Я замер, ожидая взрыва. Но он лишь хмыкнул, устало провел рукой по лицу:
– Умник нашелся… Тащи коробки. Быстро!
К обеду приехали «подкрепления» – двое друзей отца с завода, дядька Миша и дядька Вова, такие же крепкие, чумазые и уставшие. С их помощью дело пошло бодрее. Книги, тумбочки, посуда – все летело в грузовик, затем они уезжали и возвращались обратно. Но после обеда, когда грузовик был почти пуст, а в старой квартире на 12-м этаже высились горы коробок, энтузиазм иссяк. Лица у всех были серые, как бетон подъезда, а пот лил ручьями.
– Ну что, братва, – крякнул дядька Миша, вытирая лоб грязной ветошью. – Самый тяжкий груз – груз прощания. Надо разрядиться!
– Точно! – подхватил дядька Вова, доставая из рюкзака запотевшую бутылку водки. – Без этого никак! Проводим старую квартиру, встретим новую! Как у моряков!
Мама забеспокоилась:
– Ребят, может, сначала все занесем? Остался диван, кресла и… матрас наш со спальни!
– Галя, не тушуйся! – махнул рукой отец, уже откручивая крышку. – Десять минут – и как огурчики! Освежимся, грусть прогоним! Васька, держи ключи – сбегай, прогуляйся пока, купи минералки! – Он сунул мне пять рублей.
Пока я бегал, «освежение» пошло полным ходом. Вернувшись, я застал картину: мужчины сидели прямо на ступеньках лестничной клетки старой квартиры. Смеялись громко, вспоминали что-то. Мама ворчала, укладывая последние пакеты с вещами.
– Ну вот, освежились! – бодро, но уже слегка заплетающимся языком объявил дядька Миша. – Теперь за матрасом! Почти финал!
Матрас был добротный, советский, пружинный, тяжеленный и габаритный. В лифт он категорически не входил. А тащить его 12 этажей по лестнице после выпитой «освежиловки» было равносильно подвигу Геракла.
– Братва, это же ….! – простонал дядька Вова, упираясь спиной в упругую громадину, застрявшую между перилами на пятом этаже. – Сил нет! Сердце выскочит!
– Так, гении! – вдруг озарился отец, у которого тоже горели уши. – А зачем тащить? Квартира-то на 12-м! Балкон как раз над двором! Скинем! Как парашютиста!
Мама ахнула:
– Коля! Ты с ума сошел?! Матрас же разобьется! Или кого-нибудь пришибет!
– Галя, не гони! – возразил дядька Миша. – Он же легкий! Парашют! Смотри-ка, двор пустой! Раз, два – и готово! Экономия времени и сил! Васька, открывай деврь на балкон!
Идея была принята единогласно (кроме мамы). Я рванул на 12-й этаж, распахнул балконную дверь новой квартиры. Внизу, во дворе, действительно ни души. Через минуту на балконе появились запыхавшиеся, но довольные своим озарением мужчины. Они с трудом протащили матрас через дверь и водрузили его на перила.
– Готовься! – скомандовал отец. – Раз! Два! Три! Мааатрас, летииии!
Они дружно толкнули. Матрас действительно оторвался легко, как перышко… и тут же попал в коварный осенний ветер, гулявший между высотками. Вместо того чтобы плавно опуститься, он закружился, закачался, как пьяный, и понесся не строго вниз, а по диагонали.
– Блин! – ахнул отец. – Его несет!
– Эй! Матрас свободного полета! – заорал дядька Вова, смеясь.
И тут, как назло, к дому откуда-то подошел мужик. Неспешный, в майке, с авоськой, туго набитой банками пива. Он направлялся прямиком под траекторию снижающегося и всё еще планирующего матраса.
– Мужик! Эй, мужик! – завопил отец, свесившись с перил. – С дороги! Уйди! Берегись!!!