Максим Леонов – Обрывки памяти. Сборник воспоминаний. Часть первая (страница 3)

Рослый замешкался. Ехидство сползло с лица. Он явно не ожидал такого.

– Ну… – неуверенно взял кусок. – Спасибо… Пирожки ничего так… – Он облизнул губы.

Вертлявый не выдержал:

– Витьк, а мне? Я тоже!

Я быстро отломил еще куски, раздавая остальным. Напряжение начало таять.

– Я Витя, – сказал рослый, уже почти доброжелательно. – А это Серый, Славка, Коля… Ты на каком?

– На девятом.

– На девятом? – оживился Серёга. – Мы все с соседних подъездов! Значит, соседи!

Витя кивнул, мяч снова оказался у его ног.

– Ладно, Вася. Раз сосед … становись типа в ворота. Для начала.

– Давай, – сказал я, и ухмылка сама расползлась по лицу. Я шагнул к нарисованным мелом воротам. Первый рубеж взят. Пусть пока в воротах, но я уже не чужак. Я был здесь. В стае. Сейчас же главным было не промахнуться мимо летящего мяча, подставить бок, не скривившись от боли, и услышать вместо насмешек: «Ладно, новичок, держится!» Это был первый шаг к тому, чтобы стать своим на палубе нового «крейсера». Папино «гнется, но не ломается» обретало первые, зыбкие очертания.

***

Моими братьями по оружию, по пыльному асфальту и гравию нашего бескрайнего королевства-двора, по этой странной, жестоко-прекрасной жизни, где каждый день проверял на прочность, а каждая подворотня хранила секреты, стали двое: Витя и Серёга. Нам по двенадцать. Двенадцать в нашем мире – это уже не детство. Это пропасть опыта, выжженная первыми сигаретами за гаражами, звоном кулаков по скулам и знанием всех потайных ходов между пятиэтажками. Мы были генералами песчаных карьеров, фельдмаршалами пустырей.

Витька высокий, как молодой дубок, но стремительный. Быстро двигался в любой стычке, уворачивался так, что удары пролетали мимо, а его короткие, точные, как молоток, встречные влетали точно в цель. Карие глаза – вечный озорной блеск, смесь дерзости и неуемной энергии. Улица была его стихией, его настоящим домом, а трехкомнатная квартира на втором этаже – базой, где можно было перевести дух, перехватить кусок хлеба с вареньем и снова ринуться вниз. Его отец, Николай Петрович, был электриком. Николай Петрович был мастером на все руки, и главной его чертой была феноменальная занятость. Он довольно части бывал в бесконечных аварийных вызовах, на дежурствах, на «сутках» на подстанции. Часто пропадал днями, и связь с ним терялась. «Батя опять на проводах повис, связи нет!» – констатировал Витя, пожимая плечами, когда отца не было дома. Но он всегда возвращался. Возвращался усталый, с чемоданчиком, полным какого-то хлама – старых выключателей, кусков провода, «на всякий случай». Возвращался – и квартира на время наполнялась его басистым смехом, запахом, рассказами про какие-то невероятные поломки и спасенные от темноты дома. А потом – он валился спать, как убитый.

Его мать, Людмила Ивановна, была очень молодой. По началу мы с Серёгой не верили, что это мама Вити. Выглядела она уж не старше 11-классницы. Как оказалось, родила сына она как раз в аккурат после школы. Дед Вити, Иван Федорович – экскаваторщик, человек с руками размером с ковш своего бывшего железного коня, теперь в основном ковырялся с удочками на балконе ворча: «Электрик-электрик, а дома свет мигает! Гуляет, скотина!». Бабушка, Анна Семеновна, всю жизнь проработавшая с документами – то ли в бухгалтерии, то ли в архиве – сохранила удивительную любовь к порядку и четкости. Она вечно наводила чистоту в бумагах на своем маленьком столике и ворчала, но при этом варила волшебный компот и пекла блины, которые таяли во рту. Людмила работала на почте, и у нее была одна любимая история про Витькино рождение, которую она рассказывала с гордостью и смешанным чувством обиды и юмора, особенно когда Николай Петрович слишком уж засиживался на работе:

–Представляешь? Январь. Метель. Чуть свет. Я его чувствую – пора. Звоню Николаю – молчит. На подстанции, ясное дело, авария, света пол-района нет. Ждать? Да я сама как на иголках тогда была, будто меня током бьёт! Папа на вахте, экскаватор замерз, ковыряется там. Мама документы какие-то досрочно сдавать рванула, боялась опоздать. Одна я! Завернулась во все, что было, и – пешком! Через весь город, по сугробам! Думала, прямо там, в сугробе, и рожу. Но доползла! Еле-еле. Приняли меня, фыркающую, обмерзшую. А через три часа – Витька орал вовсю! А Николай? Николай явился только к вечеру: «Люда! Родила? Я ж на вызове был, трансформатор горел!» – Родила, Коля, родила! – отвечала я ему. – Теперь у тебя сын есть! Ты должен быть чаще дома!.

Витя всегда не особо нравилась эта история. Дом был для него тылом, шумным, вечно движущимся, с ворчливым дедом-экс-экскаваторщиком, педантичной бабкой-бумажником и матерью. У каждого была своя комната – дед с бабушкой в спальне, Витя в детской, отец с матерью – в зале. Общей была кухня. Настоящие же подвиги совершались внизу, во дворе, где его ловкость, смекалка и умение найти выход из самой безнадежной заварухи делали его бесспорным лидером.

Серёга был полной противоположностью. Ниже ростом, даже долговязый для своих двенадцати, чуть угловатый, как подросток, который еще не вписался в свои новые габариты. Лицо – серьезное, почти взрослое. Взгляд спокойный, оценивающий, как у шахматиста перед решающим ходом. Голос громкий, в экстремальных ситуациях часто срывающийся на крик. Он говорил много, каждое слово било точно в цель, мог резануть иронией или холодным фактом так, что обидчик сразу чувствовал себя дураком. Он хотел быть нашим мозгом, стратегом. Но всегда рвался в бой на эмоциях, когда Витя уже всё просчитал.

–Стойте, идиоты! – его тихий, но властный голос останавливал нас на полпути к потенциальной драке с ребятами с соседней улицы. – Их там не трое за гаражами. Я Колю видел – он сигналит пальцем в сторону косогора…

Серёга любил драться бездумно, но, если уж ввязывался – бился молча, методично, но не всегда эффективно. Его дом – другая планета. Относительно благополучная «двушка» в том же доме, но с другим воздухом. Там пахло старыми переплетами и чаем. Книги. Их было много. На полках, на столе, даже на полу аккуратными стопками. Отец, Александр Васильевич – прапорщик. Не бог весть какое звание, да и платили тогда военным – сущие копейки. Но он был мастером армейского «ресурсосбережения».

«Папа сегодня свинину приволок!» – мог сообщить Серёга с невозмутимым видом, имея в виду банку тушенки со свиньей на этикетке. Или: «Краска для забора появилась. Чудом осталась после ремонта части». Он был человеком дела, крепким, с натруженными руками, говорил мало, больше ворчал про «армейскую дурость», но в доме чувствовалась его основательная, хозяйская рука. Мать, Татьяна Николаевна – продавец. Тихая, с добрыми глазами за очками и удивительно спокойным голосом. Она и была источником всех этих книг, этой тишины, этого ощущения какого-то разумного порядка. Но привить Серёге любовь к чтению так и не смогла.

И вот что было самым цепляющим в нашем сером мире – Серёга был не похож на нас. Совсем. Азиат. Метис. Черные, жесткие, как щетка, волосы, чуть раскосые темные глаза, скулы – все выдавало в нем другую кровь. Он сам, не стесняясь и не гордясь, просто как факт, объяснял: «Бабушка с дедушкой по маминой линии – их родители из Китая приехали. Еще давным-давно, в Уссурийск, в двадцатых. Там тогда много кто перебирался». Историю он знал смутно, но факт оставался фактом: бабушка еще говорила с легким акцентом, хранила какую-то старую шкатулку с иероглифами и умела заваривать горьковатый, ароматный чай, от которого, по словам Серёги, «мозги яснеют». Иногда у них дома ели палочками, просто так, «для бабушки». Эта его инаковость была не обузой, а скорее особенностью. Он был наш Серёга, мозг нашей банды. Кто-то мог крикнуть «Эй, косой!», но это обычно заканчивалось быстро и не в пользу крикуна: либо ледяной, уничтожающей репликой Серёги, бьющей точно в болевую точку («Лучше косой, чем больной алкаш на всю голову, как твой папаша»), либо, если дело доходило до дела, его неожиданно резким и точным ударом. Он умел постоять за себя, иногда впадая в ярость, но всегда действовал расчетливо.

Две квартиры. Два мира. Витя – дитя вечно занятого электрика и решительной почтальонши, выросший под присмотром экскаваторщика-деда с его фундаментальным ворчанием и бабушки-документоведа с ее стремлением к порядку. Его мир – это движение, громкий смех, энергия, бьющая через край. Серёга – сын прапорщика-умельца и продавца, балансирующий между дворовой жестокостью и книжной мудростью, несущий в себе отголоски далеких традиций. Его мир – расчет, тишина библиотеки и аромат бабушкиного чая. И между ними – я. И наш двор. Наше королевство из бетона, ржавого железа и вытоптанной травы. Наше поле битв, открытий и нерушимого братства. Мы были три мушкетера из спального района, где каждый глоток свободы после школы, каждая выигранная стычка за «свою» лавочку, каждая разделенная бутылка «Тархуна» скрепляли наш союз крепче любой клятвы. Жизнь была жесткой, как удар мячом в солнечное сплетение, и прекрасной, как вид на весь двор с крыши гаража на закате. И мы знали – пока мы вместе, наш двор, и нам все по плечу. Главное – чтобы Витя все высчитал, а Серёга нашел, куда бежать или как вывернуться. А я? Я был связующим звеном, свидетелем и полноправным участником этой великой эпопеи и самым младшим. Щуплым, большеглазым, вечно впитывающим всё как губка. Я тянулся за ними, как за богами. Мы были разным, особенно я с моей пока еще нерастраченной наивностью. Но улица сплавила нас в единое целое крепче, чем школьная парта или родительские нотации. Она дала нам кодекс, язык, общую кровь – кровь сбитых коленок и первых драк. Она была нашей судьбой, нашей школой, нашим полем боя. Ближайшие два года стали для нас первым настоящим экзаменом на право называться пацанами этого дворе, где правила писались кулаками и умением не смотреть вниз.