Максим Леонов – Обрывки памяти. Сборник воспоминаний. Часть первая (страница 2)

– Уходи оттуда! – подхватил дядька Миша. – Летит!!!

– Чего?! – мужик остановился, поднял голову, явно ничего не понимая. Увидел махающих руками людей наверху. – Чего орете?!

– МАТРАС!!! – выдохнули все хором.

Мужик наконец-то посмотрел вверх, увидел несущуюся на него тряпично-пружинную тучу. Его лицо исказилось гримасой ужаса. Он метнулся в сторону, споткнулся, авоська с пивом грохнулась на асфальт. Раздался противный хруст банок и звонкое бульканье разливающегося пива. Матрас в это время с глухим, но не таким уж громким «бух!» шлепнулся метрах в двух от него, подняв облако пыли.

– Уффф… – облегченно выдохнул отец. – Пронесло…

– Пиво мое! – донесся снизу душераздирающий вопль. – Три банки «Балтики»! Убивцы!!!

– Извини, братан! – крикнул дядька Вова. – Нечайно! Сейчас спустимся, разберемся!

Разбирались, недолго. Мужику дали пару десяток и бутылку спирта «Рояль». Мужик был не в претензии после компенсации за пиво и «моральный ущерб». А вот матрас… Когда его притащили в квартиру, стало ясно: он больше не спальное место, а абстрактная скульптура. Пружины внутри смялись, переплелись самым причудливым образом, создав горы и впадины. Лежать на нем было все равно что пытаться уснуть на стиральной доске.

– Ну что, капитан? – усмехнулась мама отцу, глядя на жалкие остатки матраса. – Говорила – разобьется. Теперь на пружинах спать, как принцессе на горошине. Только горошины – размером с кулак.

Отец почесал затылок:

– Зато быстро! Запомнишь, Васька?

– Запомню, пап, – ответил я, разглядывая бугры. – На всю жизнь. Особенно лицо того мужика… и хруст пива.

– Вот! – отец довольным тоном заключил. – Жизненный опыт! Главное – никто не пострадал. А матрас… гнется железо, Галя, но не ломается! Матрас новый купим.

Самое сложное в новом месте – найти кого-то, с кем можно не только поговорить, но и прибиться к ним, точно в стаю. Стать своим. Оглядываясь назад, понимаешь: фундамент всего – и хорошего, и плохого – закладывается именно в эти годы. Мой момент истины наступил сразу после переезда. В 5-7 лет мир кажется ярким и добрым. Потом приходит жестокий мир двора – микрокосмос, где каждый пацан со своим нравом и фанерными доспехами из чужого опыта, подражает старшим, играя во взрослую жизнь по своим диким правилам. Выжить там – значит не выделяться слабостью, не дать себя осудить стае. А понимание, что ты сделал и почему, приходит потом, гораздо позже.

***

Квартира была пустая, холодная и пахла сырой штукатуркой и пылью. Посреди гостиной – два принесенных соседями стула и коробка от телевизора вместо стола. Мы сидели, ели холодную картошку с сосисками прямо из кастрюли. Усталость валила с ног. Тусклый свет фонаря за окном рисовал на голых стенах причудливые тени.

Мама, потирая поясницу, вздыхала:

– Ох, и ноги… Кажется, каждый мускул ноет. И кухня… Коль, ты видел? Узкая, как коридор на подлодке.

Отец, медленно жуя, смотрел куда-то в стену. В его глазах не было привычной хмурости, только глубокая усталость и… что-то еще.

– Зато просторно, Галя. – Голос был непривычно тихим. – Потолки высокие. Чувствуешь? Не душит. Как на палубе настоящей. Потому, наверное, и «крейсер».

Я удивленно смотрел на него. Он редко говорил что-то подобное, не связанное с работой или упреками.

– Пап, а правда, здесь лифт идет только до восьмого? – спросил я (жили мы пару этажей ниже, нежели в прошлом доме).

Он повернулся ко мне, и в уголке его губ дрогнуло подобие улыбки:

– Правда. Только смотри с лифтом не играйся – высота шуток не любит. Да и лучше пешком ходи. Он застревает постоянно – со светом то перебои. Выключат электричество – будешь сутки сидеть в этой коробке, в темноте.

Мама покачала головой, но без обычной тревоги:

– Коль, не пугай ребенка! Вась, ты лифтом аккуратно, слышишь? И во двор один пока не ходи. Там свои порядки, свои…. Никого ещё не знаешь.

Отец отложил вилку, его взгляд стал внимательным, оценивающим. Усталым, но без тяжести.

– Пацаны другие? – Он усмехнулся коротко. – Они везде свои. Главное – не лезь на рожон первым. Но если уж полезли… – Он пристально посмотрел на меня. – Не показывай, что боишься. Страх, сынок, он – гложет изнутри. Металл гнется – ладно. Главное – чтоб не сломался. Уловил?

Я кивнул, не до конца понимая глубину, но кожей чувствуя важность сказанного. "Не сломаться". Звучало как пароль, как заклинание.

– Уловил, пап.

Мама встала, зевнула:

– Армейские мудрости подождут. Давайте спать. Завтра коробки разбирать. Вась, ты на диван в свою комнату. Одеяло положила.

***

Двор у нового дома, нашего «крейсера», показался мне сразу большим и пустым. Сам дом был огромным, пятиподъездным, в девять этажей. Он стоял серой громадой, и вокруг него раскинулось простое бетонное пространство с невысокими деревьями по периметру.

Прямо возле первого подъезда торчала трансформаторная будка – довольно большая коробка с чёрной крышей. Она постоянно тихо гудела. Рядом с ней шла невысокая подпорная стенка из грубого бетона. Эта стена была главным местом для футбола. Ее поверхность вся была в черных полосах и пятнах от бесчисленных ударов мяча. Вот к этой стене и бегали местные ребята пинать свой мяч.

Чуть ниже, напротив третьего подъезда, стояла одна-единственная лавочка. Она никогда не пустовала. С утра и до самого вечера, будто по графику, на ней сидели бабушки. Они приходили сюда, как на работу: с сумками, вязанием, разговорами. Занимали свои места и подолгу сидели, наблюдая за всем, что происходит во дворе. Казалось, они дежурят по очереди.

Кроме этой лавочки и футбольной стены у трансформатора, во дворе почти ничего не было. Только три старых турника разной высоты торчали невдалеке. Высокий, пониже и совсем низенький – для малышей. Вот и все развлечения. Никаких горок, качелей или песочниц. Просто асфальт, кое-где пробивалась жухлая трава.

Играть возле турников или гонять мяч было можно, но стоило нашему футболу стать чуть шумнее, а мячу – случайно подкатиться поближе к лавочке, как все менялось. Мирные с виду бабушки мгновенно превращались в грозных стражей порядка. Они начинали кричать, ругаться, обзывать нас на чем свет стоит.

– Обормоты! Совсем совесть потеряли?! – визжала одна, стуча палкой или вязальной спицей по лавочке. – Мячом в людей! Все ноги перебиваете! Я вашим родителям пожалуюсь!

– Бездари! – подхватывала другая. – Опять шумите! Стекла побьете! Уходите отсюда!

– Позову милицию! Узнаете! – гремела третья.

Их ругань лилась нескончаемым потоком. Мы, конечно, огрызались. Пока старшие ребята делали вид, что не замечают, самые младшие или отчаянные показывали бабкам язык или средний палец. Иногда, если бабки совсем несло, а рядом не было взрослых, кто-нибудь мог швырнуть в их сторону комок земли или крикнуть что-то обидное. Но это было рискованно.

Фраза «Я вашим родителям расскажу!» действовала безотказно. Даже самые дерзкие сразу притихали. Никто не хотел проблем дома. И вот мы, сбившись в кучку, подхватив мяч, отступали под градом оскорблений. Убегали подальше от лавочки – к турникам или просто к другому подъезду. Бабушки, немного пофыркивая и ворча, успокаивались и снова садились, как будто выполнив свою работу. Их лавочка снова становилась мирным постом наблюдения до следующего нашего шума или залетевшего мяча.

Такой вот был двор. Большой, пустой, разделенный на зоны: футбольная стена у трансформатора – наша территория, лавочка напротив третьего подъезда – неприкосновенная вотчина бабушек, а посередине – три ржавых турника и асфальт, где можно было просто побегать, пока не навлечешь на себя гнев стражей лавочки. Втиснуться в этот уже сложившийся порядок казалось задачей не из легких.

***

Утром, несмотря на мамин запрет и гору коробок в комнате, меня потянуло вниз. Тяга к новому двору, к неизведанной территории пересилила все. Я вышел. Двор был огромным, бетонным, с редкими островками пожухлой травы. И он был чужой. Группа пацанов, моего возраста и чуть старше, гоняла мяч у стены. Они замерли, как по команде, когда я вышел из подъезда. Шесть пар глаз уставились на меня – оценивающе, настороженно.

– Ого, новосел! – крикнул самый рослый, коренастый, с хитрой искоркой в глазах. – Из какой «свечки» прикатил?

Я почувствовал, как ноги стали ватными. Сжал кулаки в карманах старой куртки. Вспомнил папино «не показывай страх». Вспомнил старый двор.

– Оттуда, – ответил я, махнув рукой в сторону, где был прошлый дом, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Позволил себе легкую, привычную ухмылку. – Теперь тут.

Они переглянулись. Мой спокойный тон их слегка озадачил.

– Тут? – усмехнулся другой, вертлявый, с ехидцой. – А кто тебе сказал что здесь твоё место?

– Место там, где встал, – парировал я, чувствуя, как адреналин прогоняет дрожь. – Мяч погонять с вами можно?

Рослый парень, явно лидер, сделал пару шагов ко мне, мяч под мышкой.

– Можно. А ты кто? Новенький? Вчера ты переезжал? – Он копнул глубже.

Тут я вспомнил. В кармане лежали несколько небольших пирожков с капустой, которые мама сунула с фразой «угостишь ребят во дворе».

– Петров. Васька. Да, вчера приехали, – ответил я ровно. Достал сверток, развернул. Запах выпечки разнесся по воздуху. – Мама пирожков дала. За переезд. Кому? – Протянул рослому. Действовал инстинктивно, по старым дворовым законам гостеприимства.