Максим Лазарев – Хроника карантина 2020 (страница 2)

– Ну а как не заводиться?! Мне наплевать на него с Машей! Мне маму свою жалко! Припрутся всей оравой и заразят. Я ему так и сказала, только попробуй поехать! Своих детей не жалко, так хоть стариков пожалейте. Но не знаю… Ему, по-моему, хоть кол на голове теши. Они всё равно на своей волне. И эти волны не ловятся человеческим приёмником. Обидно только. Был же нормальный парень, и так измениться после этой Маши…

– Ну всё! Перестань. А то вон и так ситуация в стране и в мире тяжёлая, давай ещё и мы будем тут истерить. У нас сегодня праздник! Выпьем за здоровье всех близких и за Путина, который нам нежданные выходные подарил! Иди в комнату пока, я как накрою, сразу позову.

Шёл второй день карантина…

День 3-й (30 марта)

– Максим! Ма-акси-и-им! – жена тронула его за плечо. – Вставай. Уже два часа. Я в парикмахерскую. Буду через два часа. Если захочешь кушать – всё на плите. Просыпайся. Пора приходить в себя. Всё. Я ушла.

Он открыл глаза. Голова раскалывалась, и эти осколки перемешивались с острыми осколками звука, доносившегося из работающего на кухне телевизора. И кололи, кололи и кололи и без того повреждённые вчерашним алкоголем клетки головного мозга. Вечернее веселье по нежданно свалившемся выходным, сегодня безвозвратно пропало. Ирония и сарказм растворились в похмельной дымке и, казалось, уже никогда не вернутся. А зомбиящик противным голосом ведущего маниакально вбивал в тягостное настроение свои ржавые гвозди: количество заражённых в Москве составило сегодня… количество умерших в Китае… Вводится запрет на… Прекращается работа…

Он тяжело вздохнул, заставил себя встать и побрёл на кухню. Разгоняя серость и мрак, включил свет. Пару-тройку раз щёлкнул пультом, переключая с «говорящих голов» и ища хоть что-то в телеэфире, что могло бы остановить казнь головного мозга. Наконец попался здоровый, румяный мужик, с наслаждением рассказывающий, на какого именно опарыша лучше всего весной клюёт лещ, а на какого подлещик. На экране ослепительно светило солнце, сияло летней синевой небо и успокаивала своим раздольем какая-то среднерусская речка. Сразу стало легче. Заботливо оставленная женой записка указывала, что в холодильнике есть бутылка пива. Он лениво потянул ручку дверцы семейных закромов, достал бутылку, отвернул пробку и сделал два крупных глотка. Зажмурился, как бы проверяя эффект, и отпил её наполовину. Потряс головой, стряхивая последние остатки сна и возвращаясь в реальность происходящего. Карантин же… Коронавирус… Всё очень серьёзно… Он допил пиво, вспоминая события последнего дня.

– Да… Прибавилось за сутки. – Его взгляд, влажный от боли за страну, скользнул по батарее пустых бутылок. – Прибавилось… Уже десять.

Он открыл форточку и закурил сигарету. Серое небо и пустые до боли улицы только усиливали тоску.

– И где все? Даже этих… с туалетной бумагой и гречкой нет. Может, уже все умерли, пока мы тут отмечали карантин…

Защемило сердце. Докурив сигарету и тяжело вздохнув, он уже твёрдым уверенным движением открыл холодильник и достал бутылку водки.

– Хрен вам, а не вирус! Русские не сдаются!

Шёл третий день карантина…

День 4-й (31 марта)

Утро начиналось тяжело. Выпавший за ночь снег и мелкая, колючая метель за окном, придавленная серым, совсем не апрельским, а скорее декабрьским небом, подавляли и, конечно уж, никак не поднимали настроение. Казалось, что кто-то свыше, наблюдая три дня за идиотами, жарящими шашлыки и разгуливающими толпами под ласковым весенним солнышком, вдруг всё понял и решил, что это самое солнышко ещё нужно заслужить, и опустил на город мрачное серое покрывало. Уже по привычке, у открытой форточки с малюсенькой чашкой кофе на подоконнике, он закурил. Телевизор в очередной раз транслировал сцены апокалипсиса из Италии.

Италия… Рим… Венеция… В мозгу замелькали кадры – Колизей, Спартак, Данте, площадь святого Марка, порнуха Тинто Брасса, Челентано, Орнелла Мути… Откуда-то из глубин сознания зазвучала песня про пять сольдо из «Ликвидации». Аккорды смешивались, словно в калейдоскопе, и превратились в партизанскую «Белла чао».

Сначала её изысканно выводил Магомаев, выгоняя из души серость. Но вот Муслим потихоньку превращается в Гарика, и уже потный Сукачёв рвёт душу этой самой «беллой чалой». Да уж… Италия… Неужели и у нас будет, как в Бергамо?! Италия… Взгляд упал на стопку пачек с макаронами. Спагетти… Спагетти! Точно! Сегодня будет итальянский обед! Карбонара? Болоньезе? Да какая хрен разница! Интернационале! Бандьеро Россо! Белла чао! Наконец пришло осознание того, почему всё так в Италии! Лимончелло. Вот в чём проблема! Испортить лимоны и перевести столько сахара впустую! Не лимончелло, а лимонная водка!

И уже полностью успокоившись и взяв себя в руки, чётким отработанным движением он достал из морозилки заиндевевшую бутылку водки и стал аккуратно резать лимон.

Вива Италия!

Белла чао!

Смерть коронавирусу!

Пандемия не пройдёт!

Победа будет за нами!

Шёл четвертый день карантина…

День 5-й (01 апреля)

Солнце резало глаза, отражаясь в аквариуме, рассыпалось на десятки осколков и скакало зайчиками по комнате, как будто, вырвавшись из заточения последних двух дней, хотело доказать, что на дворе весна. Пыталось заставить всех начать улыбаться и, распахнув окна, выгнать из дома тоску. Оторвав лист календаря, он тоже улыбнулся. Бодрая единичка над словом апрель напоминала про день дурака. При воспоминании про шашлычников двухдневной давности, подумалось, что, наверно, стоит объявить его общенациональным праздником. С парадом и демонстрацией дебилов на Красной площади. Он ещё раз улыбнулся и открыл окно. Тяжёлое ощущение последних дней куда-то ушло, улетучилось. Солнце. Всё дело в солнце…

Закурив, он прикрыл глаза, и ветер, ещё холодный, но уже напоенный весной, приятно холодил лицо. Даже сигарета была какой-то вкусной и сочной. Из мутной глубины сознания стали всплывать и, перемешиваясь словно в калейдоскопе, расставляться залитые солнцем картинки… Вот он, совсем маленький, в матроске, а рядом мама. Молодая, очень красивая, с высокой удивительной прической и в ярком жёлтом костюме. Они смеются и едят мороженое… А это уже другая… Пионерский лагерь, августовское тёплое вечернее солнце, и он, усталый, но счастливый бредёт вместе с друзьями после футбольного матча. Калейдоскоп перевернул, встряхнул и сложил новый пазл… Севастополь. Залитый солнцем город, улыбающаяся и счастливая жена в эффектном красном сарафане… В голове заиграла мелодия… «Самое синее в мире Чёрное море моё…» Замелькали родные лица друзей… Подкатил к горлу комок, как там они справятся… Калейдоскоп рассыпался. Спокойствие исчезло. Вирус. Сука.

Он подошёл к большому глобусу и поднял верхнюю половину земного шарика. Там в чреве земном, в окружении англосаксонского самогона, одиноко приютилась бутылка «Коктебеля»… Он поднял наполненный бокал. Солнце сразу же оценило напиток и заиграло в пузатости бокала, снова возвращая к жизни и заставляя улыбаться. Он улыбнулся и вслух произнёс:

За Маму, за Севастополь, за жизнь, за всех нас! Всё будет хорошо.

Шёл пятый день карантина…

День 6-й (02 апреля)

Телефон подавал сигналы каждые десять минут, и это тоже уже стало привычным. Невозможно посчитать, сколько всяких картинок, рецептов, видеороликов и указаний причин происходящего было услышано и увидено за прошедшие дни. Сотни. Да нет! Какие сотни? Тысячи. Многие из них повторялись, крутились по кругу, противоречили сами себе. И, что самое главное, уже не трогали. Абсолютно. Картинки превращались в абстрактную, безвкусную и лишённую всякого смысла мазню на заборе. Видео в мельтешащую уличную рекламу. Лица яйцеголовых профессоров и академиков всё больше хотелось рассматривать через призму учебника Ломброзо о физиономике и сразу вспоминалась покойная бабушка с её присказкой, что «переученный хуже недоученного».

И во всей этой какофонии единственное, что ещё трогало, – цифры. Странно, никогда бы не подумал, что так ненавидимая в детстве математика вдруг останется единственным, что ещё будет привлекать внимание. От этой пришедшей в голову мысли ему почему-то захотелось праздника. Настоящего. С мясом, с песнями, с красивыми женщинами. Он закурил. Это уже становилось привычкой – курить у окна, смотреть на пустую улицу и думать. И даже прикормленный за зиму голубь, как будто всё время наблюдавший за окном, сразу же прилетал и садился на отлив. Внимательно разглядывал, всматривался ему в глаза, а потом начинал расхаживать по карнизу, при этом что-то бормоча и воркуя. Не то соглашаясь, не то споря.

Одной сигареты не хватило, и он сразу же прикурил вторую. Сегодня мысли абсолютно отказывались от полёта. Или просто решили отдохнуть от давящих своей жёсткой правдой цифр. Плюс пятьсот двадцать шесть за сутки в Москве… Три двухсотых… Шесть – Севастополь… Сорок три – Подмосковье… И ещё, и ещё… Как удары топора. Нет. Как будто ленинградский метроном. От этого сравнения пробежали мурашки. Он поёжился и закурил третью сигарету. Голубь по-прежнему объяснял нечто важное, профессорской походкой топая по карнизу… Улыбка непроизвольно раздвинула губы, и стало легче. Праздника! Хочется праздника. Хочется улыбок и смеха. Даже пропало желание убить соседку, третий день подряд слушающую за стеной оперы Вагнера по двадцать часов в сутки. Праздника! Мысли расцвели и зашевелились…