Максим Козлов – Высота (страница 3)

Вечером я спустился в ресторан. Взял ужин, сел у окна. Ел мясо, пил красное вино и смотрел на горы. Они темнели, становились чёрными, но не исчезали. Они были там, всегда. Я вспомнил, как в детстве боялся темноты. А теперь понял, что темнота – это просто отсутствие света. Горы в темноте не исчезают. Они ждут рассвета.

После ужина я вышел на улицу. Прошёлся по набережной. Река шумела, горы молчали, фонари горели жёлтым. Люди ходили мимо – парами, семьями, компаниями. Один был только я.

Странно, но мне не было грустно. Я не чувствовал одиночества. Наоборот – было спокойно. Как будто горы смотрели на меня и говорили: всё хорошо, ты здесь, ты с нами, отдыхай. Не надо ничего доказывать. Не надо никуда бежать. Просто побудь.

Я остановился на мосту, посмотрел вниз, на воду. Река неслась быстро, и в её шуме я вдруг расслышал то, что пытался заглушить годами: усталость. Не физическую – ту, глубокую, которая залегла где-то в основании души. Я так долго бежал, что забыл, зачем. Я так много работал, что разучился чувствовать. Я построил идеальную систему, но в ней не осталось места для меня самого.

Я вернулся в отель, принял душ и лёг в кровать. За окном шумела река. Я слушал её и думал о том, что завтра будет новый день. Непохожий на другие. Без работы, без чатов, без дедлайнов. Просто день. Чистый лист.

Я заснул быстро. И впервые за долгое время – без снов. Просто провалился в темноту и вынырнул утром, когда солнце уже заливало комнату золотым светом.

Первый день отпуска начался.

Я открыл глаза и несколько секунд не понимал, где я. Потолок был чужим, свет – другим, и запах в комнате пах иначе. Не московским бетоном и пылью, а деревом и горной свежестью. Потом я вспомнил. Горы. Отпуск.

Я повернул голову к окну. Горы стояли на том же месте. Они никуда не ушли. Солнце только начинало подниматься из-за хребта, и тени от вершин ложились на долину длинными синими пальцами.

Я не вскочил. Не включил ноутбук. Не проверил почту.

Я просто лежал и смотрел, как свет медленно заливает комнату.

Впервые за шесть лет я не знал, чем займусь через час. У меня не было плана, не было расписания, не было дедлайна. Было только утро, горы и я.

Я потянулся. Медленно, с удовольствием, как кошка. Позволил себе побыть в постели лишние десять минут. Потом ещё пять. И никуда не торопился.

В душе я не стоял под кипятком, заставляя себя проснуться. Я просто позволил воде течь, тёплой, спокойной, и думал о том, что сегодня я никому ничего не должен.

На завтрак я спустился в ресторан. Взял не овсянку на воде, а яичницу с беконом, свежевыжатый апельсиновый сок, круассан. Круассан был слоёным, маслянистым, рассыпался в руках. Я ел его и смотрел на горы. Вкус был настоящим. Я вдруг понял, что давно не чувствую вкуса еды. Просто жевал, потому что так надо.

После завтрака я вышел на улицу. Воздух был холодным и прозрачным. Я сделал несколько шагов и остановился. В голове было пусто. Ни одной задачи. Ни одной мысли о сроках. Тишина.

Я улыбнулся. Теперь уже не криво, а нормально.

И пошёл к канатной дороге.

Подъёмник медленно полз вверх, и город оставался внизу. Сначала исчезли лица людей, потом машины, потом дома. Остались только деревья, скалы и снег. Я смотрел вниз и чувствовал, как с каждым метром подъёма во мне что-то меняется. Не знаю, как это назвать. Может, Елена Викторовна сказала бы «восстановление эмоционального фона». А я просто знал, что мне хорошо.

Кабинка остановилась на высоте две тысячи триста двадцать метров. Я вышел на платформу. Ветер был сильным, но не злым. Он сдувал с меня остатки Москвы. Я подошёл к краю, посмотрел вниз. Долина расстилалась далеко внизу, как карта. Река блестела на солнце, машины казались точками, люди – песчинками.

Я поднял голову. Вокруг были только горы. Белые, синие, серые, с острыми вершинами и пологими склонами. Они уходили вдаль, насколько хватало глаз, и где-то там, за горизонтом, сливались с небом.

Я стоял и смотрел. Просто смотрел. Не делал селфи, не снимал видео, не писал в соцсети. Мне не нужно было никому доказывать, что я здесь. Я знал это сам.

Ветер дул в лицо, и я закрыл глаза.

Впервые за долгое время мне не хотелось ничего. Ни денег, ни успеха, ни признания. Я просто был. И этого было достаточно.

Глава 2

Утром я проснулся от нескольких лучей солнца.

В Москве такого не бывает. Там солнце либо прячется за тучами, либо бьет в глаза сквозь щели в жалюзи, но оно всегда какое-то чужое, неживое. Оно не проникает внутрь, оно просто освещает. А здесь оно было другим. Оно лилось в комнату потоком, золотым и теплым, и даже сквозь закрытые веки я чувствовал этот свет. Он был густым, почти осязаемым, как мёд. Он заполнял комнату, забирался под одеяло, касался лица.

Я открыл глаза и несколько секунд не понимал, где я. Потолок высокий, белый, незнакомый. Запах дерева и свежести. Шум реки за окном. Потом вспомнил.

Горы.

Я повернул голову к окну и замер. Солнце только что поднялось из-за хребта, и вершины горели оранжевым, переходящим в розовый. Снег на них блестел, искрился, переливался. Это была не просто картинка – это было живое, дышащее чудо. Красиво. Очень красиво.

Я лежал и смотрел. Минут десять, наверное. Просто лежал и смотрел, как меняется свет, как тени ползут по склонам, как просыпаются горы. В Москве я просыпался с мыслью о том, сколько задач надо закрыть. Здесь я просыпался с мыслью о том, что сегодня будет день. Просто день. И этого достаточно.

Потом встал, умылся, оделся и спустился в ресторан.

Завтрак в отеле оказался хорошим. Шведский стол, но не тот дешевый, с сосисками и пюре, а настоящий. Свежие круассаны, сыры, колбасы, омлеты, которые готовят при тебе, фрукты, йогурты, мёд в сотах. Я взял яйца, бекон, кофе и сел у окна. Взял не потому, что так надо, а потому, что захотелось. Это было непривычное ощущение – желание. Не необходимость, не ритуал, а простое человеческое «хочу».

В ресторане было много людей. Семьи с детьми, пары, компании молодых лыжников. Все шумели, смеялись, разговаривали. Я сидел один и смотрел на них. Обычно меня раздражает шум, особенно с утра. Любой звук до девяти утра казался мне агрессией, вторжением в моё личное пространство. Но здесь почему-то не раздражал. Может, потому что это был чужой шум. Не мой. Я мог в любой момент встать и уйти, и он останется здесь, а я уйду в тишину. Или остаться, если захочется послушать чужую жизнь.

Я смотрел на семью за соседним столиком. Мужчина лет сорока с дочерью. Девочка лет семи, в розовой шапке с помпоном, ела кашу и рассказывала что-то про снеговика. Отец слушал, кивал, улыбался. Он смотрел на неё так, будто она была самым важным человеком на свете. Я задумался: когда я в последний раз смотрел на кого-то так? Никогда, наверное. Я вообще не смотрел на людей. Я смотрел сквозь них, на задачи, на дедлайны, на графики.

После завтрака я пошел в прокат снаряжения.

Я не лыжник. Катался пару раз в жизни, лет пятнадцать назад, на подмосковных горках. Тогда это были смешные склоны, больше похожие на насыпи, с бугельными подъёмниками, которые дёргали тебя за задницу и тащили вверх. Но инструктор сказал, что я неплохо держусь. С тех пор не вставал на лыжи. Пятнадцать лет – это целая жизнь. Я успел закончить универ, построить карьеру, потерять родителей, зарыть себя в работу. А лыжи так и остались где-то в юности, в том времени, когда я ещё умел радоваться просто так.

В прокате работал парень лет двадцати пяти, загорелый, с вечной улыбкой. На его лице не было ни следа той усталости, которую я привык видеть в глазах своих коллег. Он был здесь, сейчас, и ему это нравилось.

– Первый раз? – спросил он, глядя, как я неуверенно кручу в руках ботинки.

– Почти. Катался давно, всё забыл.

– Бывает. Какой уровень?

– Нулевой, наверное.

Он засмеялся.

– Честно. Уважаю. Возьмёте комплект для начинающих? Лыжи помягче, ботинки потеплее.

– Давай.

Он подобрал мне снаряжение быстро и профессионально. Показал, как застегивать, как регулировать, как носить. Я слушал и кивал, хотя половина информации пролетала мимо. Потом расплатился, взял лыжи и пошел к канатке. Лыжи были непривычно тяжелыми, ботинки давили на голени, палки мешались. Я чувствовал себя неуклюжим, смешным, почти беспомощным. Но это было хорошее чувство. Оно напоминало, что я не машина, а человек, который может учиться новому, может быть начинающим, может падать.

Нижняя станция называлась «Олимпия». Огромное стеклянное здание, откуда уходили вверх кабинки. Оно сверкало на солнце, отражало горы, и казалось, что это не строение, а продолжение пейзажа – кусок льда, вмороженный в скалу. Людей было много, но очередь двигалась быстро. Я зашел в кабинку, поставил лыжи в держатель, и она поплыла вверх.

Сначала подъем был пологим. Внизу остались дома, гостиницы, рестораны. Они становились меньше, потом превратились в игрушечные коробочки, потом исчезли совсем. Потом пошел лес. Сосны, покрытые снегом, стояли как солдаты в белых шинелях. Между ними мелькали лыжники, спускающиеся вниз, оставляя за собой идеально ровные дуги. Я смотрел на них и думал: смогу ли я так? Смогу ли я когда-нибудь так же легко, красиво, свободно скользить по этому снегу, не думая о технике, не боясь упасть?

Кабинка поднималась выше. Лес кончился, начались скалы. Они были черные, суровые, с белыми вкраплениями снега. Где-то внизу шумела река, но здесь, на высоте, было тихо. Только гул канатки и ветер за стеклом. Ветер был ровным, постоянным, как дыхание огромного зверя.