Максим Козлов – Последний диплом (страница 2)

— Ответов нет, — сказал профессор. — Вернее, есть, но у каждого они свои. Философия не дает ответов. Она учит жить без готовых ответов. Учит не бояться неизвестности. Потому что жизнь — это и есть неизвестность. А когда тебе на всё дают готовые ответы, ты перестаешь жить. Ты становишься функцией.

— Ну и ладно, — сказал Кирилл. — Функция получает зарплату. У функции есть определенность. Я знаю, что завтра пойду на работу, заменю плату в сервере, получу деньги, куплю еду. И так пять дней в неделю. А в выходные буду пить пиво и смотреть футбол. Меня это устраивает. Какие вопросы? Какие «зачем»? Просто жизнь.

— Ты говоришь как машина, — тихо произнесла Алиса.

Все повернулись к ней. Она редко говорила, и ее голос прозвучал неожиданно, как звук капли, упавшей в тишине.

— Ты перечисляешь действия, — продолжала она. — Работа, еда, пиво, футбол. Это программа. Алгоритм. А где ты сам? Где то, ради чего ты встаешь утром?

— Утром я встаю, чтобы пойти в туалет, — усмехнулся Кирилл. — Потом пью кофе. Это достаточная причина. Мне не нужны высокие смыслы. Высокие смыслы придумали те, у кого желудок был полон, а делать было нечего. Крестьянин в поле не спрашивал про смысл жизни. Он пахал. И был счастлив.

— Крестьянин пел песни, — сказал профессор. — Он рассказывал сказки. Он ходил в церковь. Он верил в бога. У него была душа. А у тебя?

Кирилл замолчал. Он снова взял планшет и стал листать что-то, делая вид, что потерял интерес. Но пальцы его двигались слишком быстро, и он не читал — просто водил по экрану, чтобы чем-то занять руки.

Максим подался вперед.

— Вы говорите о душе. Но душу не обнаружил ни один прибор. Это абстракция. Как и смысл. Мы просто сложные биороботы, у которых есть иллюзия свободы воли. Скоро искусственный интеллект превзойдет нас во всем. Тогда мы станем не нужны. Как лошади после изобретения автомобиля. Лошадей, кстати, тоже кто-то любил. Кто-то говорил, что у них есть душа. Но их заменили. Теперь лошади — дорогое хобби для богатых. И мы станем дорогим хобби. Или исчезнем. Эволюция.

— Эволюция — это не замена одного другим, — профессор встал и начал ходить вдоль доски. Мел крошился у него в пальцах, оставляя белые следы на пиджаке. Пиджак был старый, с заплатками на локтях. Настоящими, а не декоративными. Анна, его жена, пришивала их еще при жизни. Она умерла пять лет назад. Рак. ИИ-диагност нашел опухоль на той стадии, когда лечить было уже поздно, а человеческий врач мог бы найти раньше, но человеческих врачей к тому времени почти не осталось — зачем, если ИИ точнее? Точнее, но не человечнее. ИИ точно поставил диагноз, а потом точно сказал, сколько ей осталось. Три месяца. Она прожила два с половиной. ИИ ошибся на две недели, но эта ошибка ничего не значила.

— Эволюция — это усложнение, — продолжил он, остановившись. — А не упрощение. Амеба проще червя. Червь проще рыбы. Рыба проще обезьяны. Обезьяна проще человека. Человек проще... мы не знаем, кого. Может быть, никого. Может быть, мы тупиковая ветвь. Но если мы согласимся стать проще, если мы согласимся быть просто функциями, просто исполнителями, просто потребителями — мы пойдем вспять. Мы станем амебами. Искусственный интеллект в этом сценарии — не продолжение эволюции. Это ее конец. Потому что он не спрашивает «зачем». Он не создает смыслы. Он только оптимизирует процессы.

— И что в этом плохого? — спросил Денис. — Пусть оптимизирует. Будет меньше страданий.

— Будет меньше жизни. Страдание — это часть жизни. Ты не можешь убрать страдание, не убрав радость. Они как две стороны одной монеты. Если ты отключаешь боль, ты отключаешь и удовольствие. Остается ровное, серое ничто. Как у тебя в глазах.

Денис отвел взгляд. Профессор попал в точку, и все это поняли.

Занятие закончилось в два часа. Раньше пары длились полтора часа, но теперь администрация сократила их до часа — незачем тратить время, студенты всё равно не усваивают больше. Администрация состояла из одного человека — декана, которого никто не видел уже полгода. Он присылал распоряжения по электронной почте, и они приходили ровно в полночь, как будто их генерировала программа. Может, так и было.

Студенты вышли в коридор. Их шаги гулко отдавались под сводами. Коридор был длинный, с колоннами, и на стенах висели портреты профессоров, которые здесь когда-то преподавали. Портреты были пыльные. Стекла потрескались. На одном кто-то нарисовал усы маркером, и никто не стер.

Алиса задержалась. Она подошла к профессору, который собирал свои бумаги. Бумаг было мало — несколько листков с заметками, старый конспект, пожелтевший по краям. Он писал от руки, потому что не доверял облачным хранилищам. Облака принадлежали корпорациям, а корпорации могли отключить доступ в любой момент.

— Можно вопрос? — спросила она.

— Спрашивай.

— Вы правда верите в то, что говорите? Или просто пытаетесь нас убедить?

Профессор посмотрел на нее. Она стояла, сунув руки в карманы джинсов, и смотрела прямо, не мигая. Так смотрят дети, которые еще не научились врать.

— Я не знаю, — сказал он. — Я не знаю, верю ли я. Но я знаю, что если перестану это говорить, то перестану существовать. Я как тот самый Сократ. Я не могу иначе. Это не вопрос веры. Это вопрос идентичности. Я — это то, что я говорю. Если я замолчу, меня не станет.

— А если то, что вы говорите, никому не нужно?

— Значит, меня не станет вместе с моими словами. Но пока есть хоть один человек, который слушает, я буду говорить.

— Я слушаю, — сказала Алиса.

— Я знаю. Поэтому я еще здесь.

Она ушла, и ее шаги стихли в конце коридора. Профессор остался один. Он сложил бумаги в портфель, застегнул пряжку — портфель был кожаный, потертый, купленный еще в Берлине на конференции в две тысячи одиннадцатом. С тех пор многое изменилось. Берлин теперь был другим. Конференции теперь проводили в виртуальных пространствах. Портфель остался прежним.

Он вышел в город. Город был тихий. Слишком тихий для буднего дня. Раньше здесь гудели машины, спешили люди, орали торговцы. Теперь машины ездили бесшумно, на электричестве, и управляли ими автопилоты. Торговцев не было — всё доставляли дроны, бесшумные коробки, скользящие по воздуху. Людей на улицах осталось мало. Одни работали из дома, другие не работали вовсе, третьи не выходили из капсул виртуальной реальности. Город казался декорацией к фильму, который уже закончился.

Антон Павлович шел пешком. Он принципиально не пользовался беспилотным такси, хотя это было дешево. Ему нужно было движение. Нужно было чувствовать землю под ногами, ветер на лице, боль в коленях — правое ныло к дождю. Боль напоминала, что он жив.

Он прошел мимо закрытого кафе, где когда-то пил кофе с коллегами. Теперь там был пункт выдачи синтезированной еды — безликая комната с ячейками, как на почте. Мимо библиотеки, где книги заменили на терминалы доступа к базам данных. Мимо больницы, где пациентов принимал голографический врач. Профессор помнил эти места другими. Он помнил их живыми.

У своего дома он остановился. Дом был старый, кирпичный, с облупившейся штукатуркой. В подъезде пахло кошками и подгоревшим луком. Лифт не работал уже год — никто не чинил, жильцы не жаловались, все привыкли ходить пешком. Он поднялся на четвертый этаж, открыл дверь своим ключом.

В квартире было темно. Он зажег свет — лампочка мигнула и загорелась неровным желтым светом. На столе стояла фотография жены. Рядом — чашка с недопитым чаем. Чай был вчерашний, с пленкой на поверхности. Он не стал его выливать. Сел на стул, достал бумаги, начал готовиться к завтрашней лекции.

Тема: Платон. Миф о пещере.

Люди сидят в пещере и видят только тени на стене. Они думают, что тени — это реальность. А реальность снаружи, на солнце, но они не хотят выходить, потому что солнце слепит глаза. Им удобно в темноте. Тени понятны. Тени не задают вопросов. Тени не требуют усилий.

Он писал и думал о том, что его студенты — это и есть люди в пещере. Только тени теперь показывают не костры, а экраны. И пещера стала глобальной. И солнце больше никому не нужно.

За окном стемнело. Он не заметил как. Время текло иначе, когда он работал. Часы на стене показывали девять, но он не верил часам. Часы могли врать. Врать могло всё, кроме запаха пыли и скрипа половиц под ногами.

Он лег спать в одиннадцать. Сон не шел. Он лежал и слушал, как ветер раскачивает липы во дворе. Ветки скребли по стеклу, как ногти. Он думал об Алисе. О ее вопросе. О том, что она слушает. О том, что завтра снова надо будет говорить, хотя слов почти не осталось.

Потом он вспомнил, как сорок лет назад стоял в этой же аудитории, но по другую сторону кафедры. Молодой, с бородой, в свитере грубой вязки. Его учитель, профессор Левинсон, читал лекцию о Канте. И аудитория была полна. И девушка на первом ряду смотрела на него, а не на лектора. Ее звали Анна. Они поженились через год. Прожили вместе тридцать шесть лет. Детей не было — Анна не могла, а медицина тогда еще не умела то, что умеет теперь. Теперь медицина умеет всё, но Анны нет.

Он заснул под утро. Ему снилась пещера. Только он был не узником. Он был тем, кто вышел наружу и ослеп от солнца. Он стоял на краю и кричал тем, кто остался внутри: «Выходите! Здесь свет!» Но они не слышали. Они смотрели на тени, и тени были красивыми, яркими, трехмерными, с объемным звуком и обратной связью. А солнце было просто солнцем. Белым пятном в небе. Ничего особенного.