Максим Козлов – Плесень (страница 7)

— Я помню, — сказал Эшби, не поднимая глаз. — Они у меня. Но ни один из них не был составлен по правильной форме.

— А где взять правильную форму?

— В архиве, — сказал Флинн и развёл руками, как бы извиняясь за несовершенство мироустройства.

Лео досчитал до десяти. Потом до двадцати. Матушка Абигайль смотрела на него с интересом. Ему показалось, что уголки её губ чуть дрогнули — то ли усмешка, то ли сочувствие, не разобрать.

— Хорошо, — сказал Лео. — Пусть так. Я хочу, чтобы совет сейчас, на этом заседании, утвердил форму запроса. И я тут же её заполню.

— Это возможно, — сказал Флинн. — Но для утверждения новой формы требуется предварительное уведомление всех членов совета не менее чем за две недели до заседания. Таково положение о регламенте.

— А если я хочу изменить сам регламент?

— Для изменения регламента требуется созыв внеочередного заседания совета. А для созыва внеочередного заседания требуется согласие трёх четвертей членов совета.

Лео обвёл взглядом присутствующих. Три четверти. Вот они, все четверо. Сидят перед ним. Трое из них могут прямо сейчас согласиться на внеочередное заседание. Или даже — могут прямо сейчас изменить регламент устным голосованием. Но они не станут. Он видел это по их лицам. Не потому, что они злые. Не потому, что они хотят ему навредить. А потому, что регламент — это святое. Регламент — это то, что защищает их от хаоса. От лордов, которые могут прийти и всё перевернуть. От перемен. От ответственности.

— Я хочу послушать матушку Абигайль, — сказал Лео. — Мы с вами ещё не говорили. Что вы думаете обо всём этом?

Женщина пошевелилась на стуле. Стул жалобно скрипнул под её весом. Она посмотрела на Лео, потом на Флинна, потом на Грейвза. Потом сказала:

— Я думаю, что люди в деревнях голодают.

Голос у неё был низкий, грудной, с хрипотцой — как будто она простудилась и не долечилась.

— Голодают? — переспросил Лео. — Но мы платим им компенсацию.

— Компенсация — это три мешка муки на семью в месяц. Три мешка — это не голод. Но это и не сытость. Дети пухнут. Старики умирают. Мужики пьют, потому что делать нечего. Поля зарастают. Я говорила об этом совету в прошлом году. И в позапрошлом. Мне сказали, что вопрос решается.

— Кем решается? — спросил Лео.

— Им, — она кивнула на Грейвза.

Грейвз вспотел ещё сильнее. Он вытащил платок и промокнул лоб.

— Уверяю вас, матушка Абигайль, вопрос находится в стадии рассмотрения. Я подготовил докладную записку о состоянии сельского хозяйства в поместье. Она была направлена в совет. Совет ознакомился.

— Я не видел этой записки, — сказал Лео.

— Она в архиве, — сказал Эшби.

Лео не стал досчитывать до десяти. Он понял, что это бесполезно. Счёт до десяти не поможет. Счёт до ста не поможет. Поможет только одно — перестать играть в их игру. Но он пока не знал, как в неё не играть.

— Второй вопрос, — сказал он, меняя тему. — Ремонт моста через Овражий ручей. Я хочу, чтобы совет выделил деньги на ремонт.

— Сколько? — спросил Грейвз, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на интерес.

— Я не знаю. Нужна смета.

— Для сметы нужен осмотр моста, — сказал Флинн.

— Для осмотра нужна лицензия, — сказал Лео. — Я знаю. Я пять месяцев пытаюсь получить эту чёртову лицензию. Я заполнил форму Г-4, чтобы зарегистрировать дорожную комиссию. Потом оказалось, что нужна ещё форма Г-5, потому что комиссия — это не просто организация, а организация с особым статусом. Потом форма Г-6. Теперь я жду ответа из регистрационной палаты графства. Они обещали ответить в течение трёх месяцев.

— Значит, вопрос решается, — сказал Флинн.

— Ничего не решается! — Лео ударил кулаком по столу. Графин подпрыгнул, стаканы зазвенели. Все вздрогнули, кроме матушки Абигайль. Она даже не пошевелилась. — Мост рушится. Арендаторы не могут возить зерно. Дорога разбита. А мы сидим и ждём, пока регистрационная палата соизволит прислать бумажку, которая позволит нам посмотреть на мост, чтобы понять, сколько стоит его починить. Вы понимаете, что это абсурд?

— Мы понимаем, милорд, — сказал Эшби тихо. — Но мы не можем нарушать процедуру.

— Почему? Кто вас накажет?

Эшби поднял глаза. Впервые за всё время он посмотрел на Лео прямо, не отводя взгляда. И в его глазах Лео увидел что-то, чего не ожидал. Страх. Самый обычный, человеческий страх.

— Если я нарушу процедуру, меня уволят. По статье «превышение должностных полномочий». С волчьим билетом. Я не смогу устроиться ни в одно учреждение графства. Моя пенсия сгорит. Моя дочь останется без приданого. Мой зять — клерк третьей степени — попадёт под подозрение. Таковы правила.

— Кто ввёл эти правила?

— Совет. Двенадцать лет назад. По результатам ревизии, которую...

— Которую инициировал мой отец. Я знаю. — Лео потёр виски. Голова болела всё сильнее. — Значит, мой отец создал систему, которая сожрала его самого. А теперь жрёт меня.

В комнате повисла тишина. Флинн перестал листать книгу. Грейвз перестал вытирать пот. Даже матушка Абигайль, казалось, задержала дыхание.

— Это довольно точное описание, — сказал наконец Флинн. — Если позволите, милорд, я расскажу, что произошло двенадцать лет назад. Я был на том заседании.

Лео кивнул.

— Ваш отец, — начал Флинн, — был человеком энергичным. Когда он унаследовал поместье, ему было двадцать пять, как вам сейчас. Он тоже хотел навести порядок. Первое, что он сделал — заказал ревизию. Ревизия длилась два года. За это время ревизоры обнаружили, что предыдущий управляющий, господин Трелони, воровал. Не много, но воровал. Подделывал счета, списывал зерно на «усушку и утруску», брал откаты у поставщиков. Отец пришёл в ярость. Он уволил Трелони и приказал создать систему, которая сделает воровство невозможным. Совет тогда работал на добровольных началах и собирался раз в пять лет. Отец решил, что это неправильно. Он написал новый устав — тот самый, что сейчас действует. По этому уставу совет стал постоянным органом, с оплачиваемыми должностями, с регламентом, с правом решающего голоса по всем финансовым вопросам. Отец думал, что это защитит поместье от недобросовестных управляющих.

— А что произошло на самом деле? — спросил Лео.

— На самом деле произошло то, что совет начал защищать сам себя. Через год после введения нового устава мы поняли, что ни одно решение не может быть принято без одобрения трёх инстанций. Что документы плодятся, как кролики. Что архив растёт быстрее, чем урожай на полях. Мы пришли к вашему отцу и сказали: «Милорд, система не работает. Нужно что-то менять». А он к тому времени уже год воевал с дорожным департаментом из-за какого-то моста. И он сказал: «Поздно. Я устал. Делайте что хотите».

— И вы сделали? — спросил Лео.

— Мы сделали то, что умеем. Мы написали ещё несколько положений. Уточнили регламент. Создали комиссии. И всё... затихло. Ваш отец перестал интересоваться делами. Эшби стал управляющим. Деньги понемногу уходили, но мы сводили концы с концами. Арендаторы беднели, но мы платили им компенсацию. Дом ветшал, но мы подпирали стены и латали крышу. Система работала. Не в том смысле, что она приносила доход — она работала в том смысле, что она воспроизводила саму себя.

Лео молчал. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе. Руки были худые, с проступившими венами, с чернильными пятнами на пальцах. За семь месяцев он исписал гору бумаги. И ничего не добился.

— Матушка Абигайль, — сказал он. — Вы голосовали за новый устав двенадцать лет назад?

— Я тогда не была в совете, — сказала она. — Я вошла позже. Но я бы не голосовала. Я говорила вашему отцу: «Не плоди бумаги, выйди в поле, посмотри, что там делается». Он не послушал. Он сказал, что бумаги — это порядок. Порядок! — она хмыкнула. — Какой порядок, когда дети пухнут от голода?

— Почему вы не ушли из совета?

— А кто вместо меня? Назначили бы какого-нибудь прихвостня Грейвза, он бы про компенсацию вообще забыл. Нет уж, я сижу. Я хоть иногда докричаться могу.

— И часто докрикиваетесь?

— Редко, — сказала она и сжала губы.

Лео встал. Подошёл к камину. Огонь почти погас, только угли тлели алым. Он взял кочергу, поворошил угли, подложил полено. Полено занялось не сразу — оно было сырое, шипело и пускало струйки пара. Но потом разгорелось.

— Я хочу внести предложение, — сказал Лео, не оборачиваясь. — Не проект решения. Не запрос. Просто предложение. Давайте сейчас, вчетвером, решим, что мы делаем с архивом. Печать снимаем. Я вхожу туда. Беру все документы. Мы вместе — все мы, включая матушку Абигайль, — садимся и разбираем бумаги. Выясняем, что происходит. И начинаем менять систему. Шаг за шагом.

Он обернулся. Эшби смотрел в стол. Грейвз вертел в руках платок. Флинн поправил очки. Матушка Абигайль смотрела на Лео и молчала.

— Милорд, — сказал Эшби. — То, что вы предлагаете, — это уголовное преступление. Статья сто сороковая: «Самоуправство, выразившееся в самовольном снятии печатей, наложенных уполномоченным органом». Наказание — от трёх до семи лет каторжных работ.

— Кто будет судить? Графство?

— Да. И будьте уверены — донесут. Обязательно донесут. Здесь у каждого есть родственник в департаменте. У Грейвза племянник в налоговой. У Флинна брат в канцелярии губернатора. У меня зять в земельном. Кто-нибудь донесёт. Не со зла. А потому что так положено.