Максим Козлов – Плесень (страница 6)

— Я не мой отец, — сказал Лео.

— Да, — сказал Эшби. — Пока.

Он вышел. Лео остался один. Он смотрел на стопку бумаг и думал: «Пока». Что значит «пока»? Что через три года он тоже перестанет? Или через пять? Или через десять?

Он взял перо. Обмакнул в чернила. И продолжил писать.

За окном таял снег. Где-то под полом, в темноте и сырости, разрасталась плесень. Она была невидима. Но если бы кто-то мог её видеть, он увидел бы, что её нити пронизывают весь дом. Стены, балки, перекрытия. И не только дом. Они тянулись под землёй, к конторе Флинна, к дому казначея, к департаментам графства, к канцеляриям, к архивам. Вся страна была опутана этой сетью. Тонкой, как паутина. Прочной, как сталь. И в центре этой сети сидел молодой человек, лорд трёх тысяч акров, и заполнял форму Г-4. Пятый раз.

Он не знал, что форма Г-4 — это не документ. Это нить. Ещё одна нить в сети, которую он сам плетёт вокруг себя.

Но скоро он это узнает.

Скоро он поймёт, что плесень — это не Эшби. Не Флинн. Не Грейвз. Не дорожный департамент. Плесень — это то, что заставляет его заполнять формы, когда нужно просто взять топор и вышибить дверь. Плесень — это голос внутри, который говорит: «Подожди. Ещё один документ. Ещё одна подпись. Ещё одно согласование. И тогда всё получится».

Этот голос звучал в его голове каждый день. И Лео слушал его. Потому что не слушать было страшнее. Потому что если не слушать, нужно было признать: он ничего не может изменить. И тогда — зачем всё? Зачем он здесь? Зачем он оставил Элизу, друзей, столицу? Чтобы сидеть в холодном доме и заполнять бумаги, которые ничего не решают?

Нет. Он что-то решит. Он обязательно что-то решит. Вот только заполнит форму Г-4. Потом — Б-2. Потом дождётся совета. Апрель уже скоро. В мае совет соберётся, и он получит доступ к архиву. И тогда всё изменится.

Обязательно изменится.

Свечи догорали. За окном выл ветер. Дом скрипел — тихо, вкрадчиво, миллиметр за миллиметром. Как плесень, которая растёт в темноте.

Лео писал. Буквы расплывались перед глазами. Он тёр веки и продолжал писать.

Он не знал, что май ничего не изменит.

Или знал, но не хотел себе признаваться.

Потому что признаться — значит сдаться. А сдаваться он не умел.

Майское заседание

Май пришёл, как приходит запоздалый гость — неожиданно и некстати. Снег сошёл ещё в апреле, обнажив чёрную, мокрую землю, усеянную прошлогодними листьями и всяким мусором, который зима прятала под белым покровом. Дороги развезло так, что проехать нельзя было ни в телеге, ни верхом. Лео ходил пешком, в высоких сапогах, которые промокали за полчаса. Он уже не обращал на это внимания. Он вообще перестал обращать внимание на неудобства. Тело стало чем-то отдельным — оболочкой, которая требовала еды, сна и тепла, но не получала ни того, ни другого, ни третьего в достатке и постепенно училась обходиться минимумом.

За неделю до заседания совета он начал готовиться. Он пересмотрел все бумаги, которые сумел накопить за семь месяцев — те, что не требовали архивных данных. Он составил список вопросов. Он пронумеровал их и расположил в порядке важности. Он написал проект решения, которое совет должен был принять. Он показал проект Эшби, и тот, прочитав, сказал: «В целом, милорд, это разумно. Но я бы посоветовал разбить на пункты и подпункты. Совет любит структурированные документы».

Лео разбил. Получилось семнадцать пунктов и сорок три подпункта. Эшби прочитал ещё раз и сказал: «Хорошо. Очень хорошо. Но я бы добавил преамбулу. Без преамбулы решение может быть оспорено по формальным основаниям». Лео написал преамбулу. Потом ещё одну, потому что первая не понравилась Эшби — в ней не было ссылок на устав совета. Лео нашёл устав — не в архиве, а в библиотеке, в старом сундуке, где хранились копии, — и включил нужные ссылки. Потом оказалось, что в уставе есть примечание мелким шрифтом, и это примечание требует, чтобы любые решения, касающиеся архива, принимались квалифицированным большинством — три четверти голосов, а не простое большинство. Лео пересчитал голоса. В совете было четыре человека: Эшби, Грейвз, Флинн и матушка Абигайль, которую Лео до сих пор не видел, потому что она болела. Три четверти от четырёх — это три голоса. Значит, ему нужно было убедить троих.

— Как голосует совет? — спросил он Эшби. — Открыто? Тайно?

— Открыто. Каждый член совета высказывается устно, и его мнение заносится в протокол.

— А лорд имеет право голоса?

— Лорд не является членом совета. Таково положение.

Лео хотел спросить, почему лорд не является членом совета, созданного для управления его собственным поместьем. Но он уже знал ответ. Положение было написано двенадцать лет назад, по результатам ревизии, инициированной его отцом. Видимо, тогда кому-то показалось разумным, что лорд не должен вмешиваться в работу совета. Или, вернее, лорд был тем, кого совет должен был контролировать. Круг замкнулся окончательно: орган, созданный для надзора за управляющим, стал органом, который управляет лордом.

День заседания выдался солнечный. Впервые за долгое время небо очистилось, и солнце, ещё нежаркое, но уже яркое, залило библиотеку светом. Лео велел открыть шторы и проветрить комнату — он хотел, чтобы совет проходил в нормальной обстановке, а не в пыльном полумраке. Слуги принесли стулья, расставили их вокруг дубового стола, постелили скатерть, поставили графин с водой и стаканы. Лео надел лучший сюртук, который у него был — тот самый, столичный, который теперь висел на нём мешком, но всё ещё выглядел прилично. Он побрился, причесался и даже побрызгался одеколоном, который стоял нетронутым с похорон отца. Ему хотелось выглядеть достойно. Ему хотелось, чтобы они увидели: перед ними не мальчик, не уставший затворник, а лорд Колдвелл, хозяин трёх тысяч акров, который знает, чего хочет.

Первым пришёл Эшби. Он был, как всегда, в чёрном сюртуке и с папкой под мышкой. Потом приковылял Грейвз — он опирался на палку и тяжело дышал, но держался бодро и даже улыбнулся Лео. За ним явился Флинн, маленький, круглый, с неизменной улыбкой дантиста. Он принёс с собой пухлый том законов графства и водрузил его на стол с таким видом, будто это была Библия. Последней пришла матушка Абигайль.

Лео представлял её старухой — сгорбленной, седой, шаркающей. Но матушка Абигайль оказалась женщиной лет сорока пяти, крепкой, ширококостной, с красным обветренным лицом и руками, которые знали работу. На ней было тёмное платье и шерстяной платок, заколотый у горла брошью в виде цветка. Она вошла, оглядела библиотеку с откровенным неодобрением — как будто говоря: «И вот на это вы тратите деньги?» — и села на стул, сложив руки на коленях. От неё пахло дымом, хлевом и чем-то травяным. Лео вдруг понял, что за семь месяцев он ни разу не говорил с этой женщиной, хотя она представляла интересы людей, которые кормили поместье. Вернее, должны были кормить.

— Ну что ж, — сказал Лео, когда все расселись. — Благодарю вас, что собрались. Я понимаю, что у каждого свои дела и заботы. Но у меня есть вопросы, которые я хочу обсудить, и решения, которые я хочу предложить.

Он обвёл их взглядом. Эшби смотрел в стол. Грейвз утирал пот со лба платком. Флинн перелистывал свой том законов, делая вид, что что-то ищет. Матушка Абигайль смотрела прямо на Лео, и взгляд у неё был оценивающий, как у покупателя на ярмарке, который прикидывает, стоит ли овца запрошенных денег.

— Первый вопрос, — сказал Лео. — Доступ к архиву. Я хочу его получить. Мне нужен доступ, чтобы понять, что происходит с поместьем, куда уходят деньги и почему доходы падают двенадцать лет подряд.

Он замолчал, ожидая ответа. Молчание длилось долго. Слышно было, как в камине потрескивает огонь и как где-то наверху, на третьем этаже, скрипит половица — должно быть, слуги.

— Милорд, — сказал наконец Флинн. — Вопрос о доступе к архиву регулируется решением совета от двести шестьдесят первого года. Согласно этому решению, доступ к архиву может быть предоставлен только при наличии веских оснований и с соблюдением определённой процедуры.

— Какие основания считаются вескими?

— Это определяется советом в каждом конкретном случае. На прошлом заседании, например, рассматривался запрос дорожной комиссии о предоставлении доступа к старым картам. Запрос был отклонён, поскольку комиссия не смогла обосновать практическую необходимость.

— А я могу обосновать?

— Безусловно. Изложите ваши основания. Совет рассмотрит.

Лео изложил. Он говорил двадцать минут. О падающих доходах, о заброшенных полях, о сломанном мосте, о водосточной трубе, которая разрушает фундамент, о том, что он не может принять ни одного решения, потому что все данные — в архиве. Он говорил спокойно, стараясь не сбиваться на эмоции. Он видел, как Грейвз кивает, как матушка Абигайль хмурится, как Флинн делает пометки в своём блокноте. Эшби сидел неподвижно, как изваяние.

Когда Лео закончил, снова наступила тишина. Потом Флинн снял очки и протёр их платком.

— Это очень убедительно, милорд. Очень. Но я должен заметить, что ваше выступление, при всей его содержательности, не является формальным запросом. Формальный запрос должен быть подан в письменном виде, по форме, утверждённой советом.

— Я подавал запросы, — сказал Лео. — Десятки запросов. Они все где-то лежат.