Максим Козлов – Петля (страница 8)

Третье. Четвёртое. Пятое. Объезжал адреса. Собирал информацию. Составлял планы. Был профессионалом. Лучшим в мире. Потому что никто в мире не тренировался сорок восемь жизней.

Однажды вечером сидел в кафе. Маленькое кафе на окраине. Пластиковые столы. Запах пригорелого масла. Пил чай и просматривал записи. Тетрадь лежала на столе. Не боялся. Тетрадь была зашифрована. Имена заменены инициалами. Адреса — координатами. Даты — кодами. Если кто-то найдёт — ничего не поймёт. Шифр был простой. Шифр был из жизни номер шестнадцать. Криминалист. Знал, как прятать информацию.

К нему подошла официантка. Молодая. Лет двадцать. Уставшая. Фартук в пятнах.— Ещё чаю?

— Да, — сказал он.

— Спасибо.

Принесла чайник. Посмотрела на тетрадь.

— Вы писатель? — спросила она.

— Нет. Учитель.

— Уроки проверяете?

— Планы на будущее.

Она улыбнулась. Улыбка была добрая. Искренняя. Такая улыбка бывает у людей, которые не знают зла. Которые не видели его вблизи. Которые ещё верят.

— Хороших вам планов, — сказала она.

— Спасибо, — сказал он.

Ушла. Он смотрел ей в спину. Хрупкая. Беззащитная. Не знала, что сидит напротив убийцы. Что убийца пьёт чай и планирует новые убийства. Что убийца хочет спасти таких, как она. Что убийца уже убил мальчика, который тоже хотел спасать. Петля.

Допил чай. Заплатил. Вышел. Ночь была холодная. Звёзды. Мороз. Шёл и думал о списке. О двенадцати новых именах. О том, что он снова стоит на краю. На том же краю, что и год назад. Что и десять жизней назад. Что и всегда.

Думал: что изменилось? Я убил мальчика. Невиновного. Поклялся остановиться. Я не остановился. Просто взял паузу. Просто ждал, пока заживёт. Не зажило. Никогда не заживёт. Но я снова здесь. Снова с ножом. Снова со списком.

Почему? Потому что я не могу иначе. Потому что если не я, то кто? Полиция не может. Закон не может. Общество не может. Они ловят уже после. После того, как тело остыло. После того, как мать выплакала все слёзы. После того, как всё кончено. А я могу до. Я единственный, кто может до.

Но могу ли? Могу ли отличить виновного от невиновного? Могу ли быть судьёй? После Гриши? После письма Деду Морозу? После того, как я увидел его глаза?

Ответ был — нет. Не могу. Уже доказал, что не могу. Уже убил невиновного. Уже стал злом. Но если я не буду действовать — зло убьёт других. Тех, кого мог бы спасти. Тех, кто ещё жив. Тех, кто ещё не знает.

Это был тупик. Это была стена. Это был ноль.

Пришёл домой. Открыл тетрадь. Посмотрел на список. Двенадцать имён. Чистые. Незачёркнутые. Живые. Пока живые.

Думал: может, не всех? Может, только тех, кто точно? Кто без сомнений? Кого видел своими глазами в прошлых жизнях? Кто признан виновным судом его памяти? Но память — это не суд. Память — это туман. Память — это зеркало, которое криво висит.

Вспомнил двадцать третью жизнь. Убил невиновного. Ошибка. Думал, что научился. Думал, что теперь проверяет лучше. Но Гриша Савелов доказал, что нет. Что он не научился. Что не может научиться. Что обречён на ошибки. Что каждая ошибка — это чья-то жизнь.

Закрыл тетрадь. Встал. Подошёл к окну. За окном была ночь. Фонарь горел жёлтым. Снег не шёл. Асфальт был чёрный и мокрый. В луже отражался фонарь. Дрожал. Кривлялся.

Думал о том, что есть другой путь. Путь, который ещё не пробовал. Путь, в котором не убивает преступников. А спасает жертв. Не наказывает зло, а защищает добро. Думал об этом. В прошлых жизнях. Иногда. Но это было сложнее. Намного сложнее. Убить одного — легко. Спасти многих — трудно. Убить — это один удар. Спасти — это годы. Это система. Это изменение мира. Не мог изменить мир. Мог только вычитать из него. Вычитать зло. Как в уравнении.

Но уравнение не сходилось. Сколько бы ни вычитал — зла оставалось больше. Зло было бесконечно. Как число пи. Как время. Как петля.

Отошёл от окна. Лёг на кровать. Потолок. Трещина. Всё как всегда.На следующий день не пошёл в школу. Сказал, что заболел. Татьяна Петровна поверила. Она всегда верила. Был хорошим учителем. Ответственным. Никогда не пропускал уроки. Один день — не страшно. Один день — подозрительно. Но никто не заподозрил. Потому что никто не смотрит на серых людей. На серых учителей. На серых убийц.

Сидел дома и думал. Целый день. Без еды. Без воды. Думал о двенадцати именах. О Вадиме Кротове. О его сожительнице с синяком. О том, что она умрёт через полтора года. Табурет. Расчленение. Река. Он мог остановить это. Прямо сейчас. Сегодня вечером. Нож. Верёвка. Окно на помойку. И она будет жить. Не будет знать, кто её спас. Будет плакать от радости или от горя — он не знал. Может, она любила его. Может, будет горевать. Но она будет жить. Это главное. Жить.

Думал о Рустаме Ибрагимове. О девочках, которых он убьёт. Пять девочек. Их лица. Их имена. Помнил их из прошлых жизней. Катя. Марина. Света. Аня. Лена. Пять имён. Пять могил. Мог остановить это. Сегодня. Завтра. В любой день. И они будут жить. Вырастут. Станут женщинами. У них будут дети. Внуки. Жизнь продолжится.

Но также думал о Грише Савелове. О том, что в новом списке может быть ещё один Гриша. Мальчик, чьё имя похоже. Мальчик, чья фамилия звучит так же. Мальчик, который ничего не сделал. Мальчик, который пишет стихи и мечтает стать врачом. И он убьёт его. По ошибке. По совпадению. По инерции.

И тогда все его жертвы будут напрасны. Потому что убийца невиновного — не спаситель. Убийца невиновного — просто убийца. Даже если спас сотню. Даже если предотвратил тысячу смертей. Тысяча спасённых не оправдывают одного убитого ребёнка. Или оправдывают? Это был вопрос. Тот самый вопрос. Тот, что задавал ученикам. Тот, на который не было ответа.

Вечером встал. Принял душ. Побрелся. Надел чистое. Приготовил снаряжение. Нож. Верёвка. Перчатки. Фонарик. Всё как обычно. Всё как всегда.

Положил список в карман. Вышел из дома. Улица была пустая. Ночь. Мороз. Луна.

Шёл по улице и думал: это момент истины. Момент, когда решаешь. Не умом. Не логикой. А чем-то другим. Тем, что глубже. Тем, что не имеет имени. Тем, что зовётся судьбой. Или проклятием. Или петлёй.

Пришёл на Речную улицу. Дом пятнадцать. Помойка. Кошки разбежались. Запах гнили. Окна тёмные. Только одно горело. Второй этаж. Квартира три. Окно Кротова. За шторой двигалась тень. Две тени. Мужская и женская. Они кричали. Слов было не разобрать, но интонация — ярость. Потом звук удара. Женский вскрик. Тишина.Андрей стоял в темноте. Рука на ноже. Смотрел на окно. Тень мужчины подошла к окну. Закурила. Огонёк сигареты. Красный. Как красный мел. Как кровь на снегу.

Мог залезть. Окно было открыто. Форточка. Второй этаж. Пожарная лестница. Пять минут — и он внутри. Два удара — и Кротов мёртв. Женщина спасена. Первое имя зачёркнуто. Всё чисто. Всё правильно.

Но стоял. Ноги не шли. Рука не поднималась. Что-то держало. Что-то, чего не испытывал раньше. Страх. Не тот страх, что был в двенадцатой жизни. Не страх тюрьмы или смерти. Другой страх. Страх ошибиться. Страх убить не того. Опять. Снова.

Смотрел на тень за шторой. На красный огонёк. И думал: что, если в прошлой жизни газета ошиблась? Что, если убийца — не Кротов, а кто-то другой? Сосед? Брат? Случайный прохожий? Что, если он убьёт Кротова, а через год его сожительницу убьёт другой? Или она сама кого-то убьёт? Или умрёт от болезни? Или попадёт под машину? Будущее не предопределено. Знал это. Менял будущее каждым своим действием. Каждым убийством создавал новую реальность. Реальность, в которой не знал, что будет дальше. Помнил только прошлое. Прошлые версии. Прошлые петли. А эта петля была новая. Эта петля была неизвестна.

Убрал руку с ножа. Отошёл в тень. Сел на корточки. Прислонился спиной к мусорному баку. Холод металла. Запах гнили. Дышал. Медленно. Глубоко. Как учили в девятой жизни. Снайпер. Дыхание — это контроль. Контроль — это жизнь.

Просидел так час. Два. Огонёк в окне погас. Тени исчезли. Свет погас. Тишина.

Встал. Пошёл домой. Не убил. Не смог. Впервые за много жизней пришёл, увидел и не убил. Это была победа? Или поражение? Не знал.

Дома разделся. Сел на кровать. Смотрел в стену. Стена была серая. Обои в цветочек. Старые. Выцветшие. Думал: я не убил Кротова. Оставил его жить. Теперь он убьёт свою сожительницу. Или не убьёт. Или убьёт, но позже. Или убьёт кого-то ещё. Я не знаю. Не могу знать. Я не Бог.Лёг. Закрыл глаза. Спал без снов.

Утром пошёл в школу. Уроки. Даты. Мел. Всё как обычно. Настя написала новое эссе. «Может ли обычный человек стать убийцей?» Написала: «Нет. Обычный человек не может стать убийцей. Убийцами становятся только больные люди. Здоровый человек не способен на такое». Прочитал. Поставил пятёрку. Не написал комментарий. Комментарий был бы слишком длинным. Комментарий был бы в сорок восемь жизней.

После уроков сидел в учительской. Татьяна Петровна говорила о погоде. О том, что обещают снег. О том, что нужно чистить крышу школы. Кивал. Пил чай. Смотрел в окно. Небо было серое. Тяжёлое.

— Андрей Викторович, вы какой-то задумчивый в последнее время, — сказала она. — Может, вам в отпуск?

— Да, — сказал он. — Наверное.

— Съездите на юг. К морю. Отдохните.

— Море — это хорошо, — сказал он. — Море смывает всё.

— Что смывает?

— Следы, — сказал он. — Просто следы.

Она посмотрела на него странно. Ничего не сказала. Отвернулась к своим бумагам.