Максим Козлов – Петля (страница 4)

Перестал спать. Лежал ночами и думал. Думал о мальчике. О Грише Савелове. О том, что если он ошибся — значит, убил невиновного. Опять. И все его жертвы были напрасны. И он не спаситель. Он — убийца. Просто убийца. Ещё один маньяк. Ещё одно чудовище в человеческой шкуре.

А если не ошибся? Если мальчик — зло? Если вырастет и убьёт? И Андрей мог остановить его сейчас, но не остановит? И тогда смерти будут на нём. Как в двенадцатой жизни. Как в тридцать первой. Отвернулся — и погибли невинные. Этот урок он выучил. Этот урок он не мог забыть.

Это была петля. Та же самая петля. Думал, что разорвал её, — но она просто сжалась. Сузилась. Стала туже.

Утром встал. Холодный душ. Чай. Хлеб. Смотрел на список. На двенадцать красных линий. Думал: тринадцатая не помешает. Одна лишняя. Для страховки. Для уверенности. Для покоя. Если мальчик невиновен — это будет ошибкой. Ещё одной ошибкой. Если виновен — это будет правосудием. Он не узнает. Никто не узнает. Мир не узнает.

Взял нож. Наточил его. Вышел из дома.

Знал, где живёт мальчик. Узнал. Адрес. Школа. Маршрут. Знал всё. Был профессионалом.

Вечером стоял за углом дома, где жил Гриша Савелов. Мальчик вышел из подъезда. Один. Без шапки. Волосы растрёпаны. Пошёл к мусорным бакам. Выносить мусор. Мать попросила. Обычное дело. Обычный вечер.

Андрей пошёл за ним. Нож был в кармане. Рука на рукояти. Подошёл близко. Мальчик обернулся. Увидел его. Улыбнулся. Вежливо. Как улыбаются незнакомым взрослым.

— Здраствуйте, — сказал мальчик.

— Здравствуй, Гриша, — сказал Андрей.

— Вы меня знаете?

— Знаю.

Вынул нож. Мальчик посмотрел на нож. Улыбка исчезла. Не закричал. Не побежал. Просто смотрел. Андрей смотрел на него. На его лицо. На его глаза. Глаза были серые. Как у Андрея. Как у сотен других людей. Обычные глаза.

— За что? — спросил мальчик.

Андрей не ответил. Ударил. Нож вошёл легко. Мальчик упал. Кровь на снегу. Красная на белом. Андрей стоял и смотрел. Ждал чувства правоты. Чувства завершённости. Чувства покоя.

Чувства не было. Была пустота. Другая пустота. Холодная. Чёрная. Как космос. Как смерть.

Наклонился и проверил карманы мальчика. Школьный пропуск. Ключи. Сложенный листок бумаги. Развернул. Это было письмо. Мальчик писал Деду Морозу. Как в детстве. Глупо. Трогательно. «Дорогой Дедушка Мороз. Я знаю, что ты не существуешь, но я всё равно пишу. Моя мама заболела. У неё рак. Врачи говорят, что нужна операция. У нас нет денег. Я знаю, что ты не поможешь, но я просто хочу, чтобы кто-то знал. Я не знаю, кому ещё написать. Я хочу, чтобы мама выздоровела. Я хочу, чтобы всё было хорошо. Пожалуйста. Гриша».

Андрей прочитал. Перечитал. Буквы расплывались. Снег падал на бумагу. Снежинки таяли. Чернила расплывались.

Убил ребёнка. Убил ребёнка, который ничего не сделал. Который писал письма Деду Морозу. Который хотел спасти маму. Который просто жил.

Убил его. Из-за паранойи. Из-за страха. Из-за того, что имя было похоже. Из-за того, что не мог остановиться. Из-за того, что петля затянулась.

Стал тем, с кем боролся. Хуже. Стал хуже. Те, кого он убивал, были потенциальными преступниками. Могли стать злом. А этот мальчик не был. Был просто мальчиком. Просто Гришей. Просто сыном. Просто человеком.

Андрей стоял над телом. Снег падал. Заметал следы. Кровь остывала. Смотрел на письмо. На почерк. Детский. Неровный. Вспомнил тетрадь Насти. Её ровный почерк. Её эссе про насилие. «Насилие никогда не оправдано. Никогда».

Она была права.

Положил письмо в карман. Нож убрал. Пошёл прочь. Шаги были тяжёлые. Снег скрипел. Мир был белый. Белый и красный. Чистый и грязный. Шёл и не знал куда. Ноги сами несли. К дому. К школе. К реке. Неважно.

Пришёл домой. Сел на стул. Посмотрел на список. Двенадцать имён. И тринадцатое. Ненаписанное. Невидимое. Гриша Савелов. Не мог зачеркнуть его. У него не было красного мела. Красный мел кончился.

Просидел так всю ночь. Без сна. Без мыслей. Без чувств. Утром пошёл в школу. Вёл уроки. Писал даты синим мелом. Задавал вопросы. Настя подняла руку.

— Андрей Викторович, вы прочитали моё эссе?

— Да, — сказал он. — Хорошая работа. Я согласен. Насилие никогда не оправдано. Никогда.

Она улыбнулась. Брекеты блестели. Солнце светило. Пыль висела в воздухе. Урок продолжался.

Вечером закрыл дверь. Запер на ключ. Достал верёвку. Ту самую. Из сумки. Смотрел на неё долго. Потом сделал петлю. Проверил узел. Надёжный. Знал, как вязать узлы. Жизнь номер семь — был моряком.

Встал на табурет. Надел петлю на шею. Верёвка была грубая. Тёрла кожу. Стоял и смотрел на список. На двенадцать красных линий. На тринадцатую невидимую. Думал: это выход. Это разрыв. Умрёт и проснётся в новой жизни. В сорок восьмой. И там, возможно, всё исправит. Возможно, не возьмёт нож. Возможно, найдёт другой путь. Возможно.

Или нет.

Не знал.

Толкнул табурет.

Темнота.

Свет.

Крик.

Проснулся. Младенец. Руки акушерки. Потолок. Лампа. Боль. Жизнь.

Сорок восьмая.

Рос быстро. Память возвращалась сразу. Все сорок семь жизней. Все смерти. Все ошибки. Лицо мальчика. Письмо Деду Морозу. Чернила, расплывающиеся на снегу.

Жил. Ждал. Готовился.

И однажды, в новой жизни, снова увидел список. Не тот. Другой. Новые имена. Новые лица. Новые потенциальные злодеи. Новые невинные жертвы. Выбор. Тот же выбор.

Смотрел на список. Рука тянулась к ножу. Знал, что не должен. Знал, что повторит ошибку. Знал, что опять убьёт невиновного. Знал, что станет чудовищем.

Но также знал, что если не убьёт — умрут другие. Дети. Женщины. Мужчины. Люди, которые ещё ничего не сделали. Которые просто жили. Как тот мальчик. Как его жена в тридцать первой. Как пятеро детей в двенадцатой.

Петля затянулась.

Взял нож.

Всегда брал нож.

Потому что не взять — значило предать. Не взять — значило позволить злу победить. Не взять — значило признать, что все его жертвы были напрасны. А он не мог этого признать. Не мог. Слишком много боли. Слишком много крови. Слишком много жизней.

Вышел в ночь. Нож был в руке. Список был в голове. Имена были как молитва. Как приговор. Как надежда.

Петля замкнулась.

Где-то далеко, в другой вселенной, в другой жизни, мальчик по имени Гриша писал письмо Деду Морозу. Девочка по имени Настя дописывала эссе о том, что насилие никогда не оправдано. Женщина по имени Ольга пекла хлеб и ждала мужа. Дети играли в школьном дворе. Собака лаяла на прохожих. Солнце светило.

А человек, который прожил сорок восемь жизней, шёл по тёмной улице и нёс в руке нож. Знал, что обречён. Знал, что петля бесконечна. Знал, что выхода нет.

Но всё равно шёл.

Потому что не идти было нельзя.

Потому что петля — это не выбор.

Петля — это то, что ты делаешь, когда выбора нет.

Снег

Снег пошёл в октябре. Рано. Слишком рано для этого города. Снег падал густой и тяжёлый. Ложился на асфальт и таял. Потом переставал таять. Потом лежал белый и чистый. Дети радовались. Взрослые ругались. Снег обещал долгую зиму. Снег обещал холод. Снег обещал смерть.

Андрей Викторович стоял у окна учительской и смотрел на снег. Чашка с чаем грела руки. Чай был чёрный. Без сахара. Он пил чай без сахара уже много жизней. Сладкое отвлекало. Сладкое напоминало о том, чего у него не было. О нормальной жизни. О доме. О семье. О том, как Ольга клала ему три ложки сахара, хотя он просил две. Она говорила: «Ты слишком горький, тебе нужно сладкое». Она ошибалась. Сладкое не помогало. Ничто не помогало.

— Андрей Викторович, вы на педсовет? — спросила Татьяна Петровна. Стояла в дверях с папкой. Папка была синяя. Пластиковая. С надписью «Повестка».

— Да, — сказал он. — Сейчас иду.

Педсовет был в актовом зале. Стулья расставили рядами. Учителя сидели и слушали директора. Директор говорил про успеваемость. Про патриотическое воспитание. Про то, что нужно больше внимания уделять трудным подросткам. Андрей слушал и думал о трудных подростках. О том, что некоторые из них — не трудные. Некоторые из них — зло. Чистое. Неисправимое. Но никто этого не знает. Никто не видит. Только он.

Смотрел на коллег. Математик Иван Сергеевич. Лысый. Толстый. Добрый. Никогда не ставил двоек. Говорил: «Математика — это не главное. Главное — человек». Андрей думал: человек — это опаснее всего. Человек — это уравнение, которое не решается. Географичка Елена Павловна. Молодая. Красивая. Верила в Бога. Носила крестик поверх блузки. Говорила: «Бог простит». Андрей думал: Бог не прощает. Бог смотрит и молчит. Бог — это тишина. Химик Борис Аркадьевич. Старый. Жёлтые пальцы от сигарет. Кашлял на каждом уроке. Говорил: «Всё есть яд. Вопрос в дозе». Андрей думал: он прав. Насилие — это яд. Вопрос в дозе. Вопрос в том, кто и когда. Вопрос, на который нет ответа.

Директор говорил долго. Час. Полтора. Андрей не слушал. Смотрел на снег за окном. Снег падал и падал. Бесконечный. Как время. Как петля.

После педсовета пошёл в класс. Урок в девятом «Б». Девятый «Б» был шумный. Трудный. В этом классе учился Илья. Тот самый, что продавал наркотики за школой. Андрей знал это. Знал, кому Илья продаёт. Знал, сколько. Знал, где прячет товар. В спортивной сумке. В двойном дне. Мог бы сообщить в полицию. Мог бы вызвать родителей. Мог бы что-то сделать. Но не делал. Илья не был в списке. Илья не был убийцей. Илья был просто дураком. Мелким. Обычным. Таких были тысячи. Таких он не трогал.