Максим Козлов – Петля (страница 3)

Урок закончился. Ещё один урок. Обед. Ещё два урока. Домой. Вечер. Ночь. Работа.

Время шло медленно. Время шло как вода в замерзающей реке. Смотрел на часы каждые пять минут. Стрелки ползли. Учитель физики рассказывал про теорию относительности. Про то, что время течёт по-разному. Андрей знал это без физики. Прожил сорок семь жизней. Знал, что время — это резина. Оно растягивается. Оно сжимается. Оно петля. Оно кольцо. Оно змея, кусающая свой хвост.

После обеда сидел в классе и проверял тетради. Ошибки. Помарки. Глупые ответы. Умные ответы. Одна девочка написала: «Насилие порождает только насилие. Это круг. Его нельзя разорвать». Поставил ей пятёрку. Она была права. И неправа. Была молода. Не знала. Он знал. Знал, что круг можно разорвать. Но цена разрыва — самому стать звеном круга. Вот и вся мудрость. Вот и весь секрет.

В пять часов уроки закончились. Собрал вещи. Портфель. Тетради. Учебник. Мел из желобка. Красный мел не брал. Красный мел был в портфеле. Отдельный карман. Проверил. Мел был на месте. Не знал, зачем носил его. Привычка. Ритуал. Мел был как меч. Символ. Не убивал мелом. Но метил. Метил даты. Даты казней.

Вышел из школы. Воздух был тёплый. Сентябрьское солнце грело спину. Пошёл по улице. Мимо пятиэтажек. Мимо киоска с шаурмой. Мимо старухи с коляской. Смотрел на людей. Они не смотрели на него. Был невидим. Всегда был невидим. Учитель истории. Серый костюм. Серое лицо. Серые волосы. Никто не смотрит на серых людей. Это было его преимущество. Его оружие.

Пришёл домой. Дом был девятиэтажный. Панельный. Лифт не работал. Поднялся на пятый этаж пешком. Ступени были стёртые. Перила шатались. Открыл дверь. Ключ повернулся бесшумно. Смазывал замок каждую неделю. Машинным маслом. Чтобы не скрипел. Чтобы соседи не слышали, когда он приходит и уходит.

Квартира была однокомнатная. Чистая. Голые стены. Никаких фотографий. Никаких картин. Кровать. Стол. Стул. Книжный шкаф. В шкафу — книги по истории. Много книг. И одна книга не по истории. «История Средних веков». Том третий. Между страницами двести двенадцатой и двести тринадцатой лежал список. Достал книгу. Достал список. Развернул.

Двенадцать имён. Одиннадцать зачёркнуты красным. Одно осталось. Григорий Савельев. Сегодня.

Положил список на стол. Разгладил. Посмотрел. Имена были написаны его рукой. Почерк ровный. Буквы печатные. Как в классном журнале. Как в приказе. Как в приговоре.

Поужинал. Хлеб. Сыр. Чай. Ел медленно. Тщательно пережёвывал. Еда была безвкусная. Еда была топливо. Не больше. Не получал удовольствия от еды уже много жизней. Удовольствие было в другом. В порядке. В чистоте. В правильности.

После ужина проверил снаряжение. Нож. Острый. Точил его сегодня утром. Верёвка. На случай, если нож не сработает. Перчатки. Кожаные. Чёрные. Фонарик. Маленький. С красным светофильтром. Красный не портит ночное зрение. Мясо для собаки. Снотворное. Растворил его в воде и впрыснул шприцем в кусок говядины. Мясо лежало в холодильнике в полиэтиленовом пакете. Проверил. Всё было готово.

Сел на стул и стал ждать. Ждать было легко. Умел ждать. Жизнь номер девять — был снайпером. Лежал в засаде сутками. Ждал. Терпел. Ждал. Это было то же самое. Ожидание. Тишина. Пустота в голове. Никаких мыслей. Только цель.

В десять вечера встал. Пора.

Оделся в тёмное. Куртка. Штаны. Ботинки с мягкой подошвой. Нож в ножны на поясе. Верёвка в карман. Фонарик в другой карман. Перчатки. Мясо в пакет. Пакет в сумку. Сумку на плечо. Вышел из квартиры. Запер дверь. Спустился по лестнице. Вышел на улицу.

Темнота была густая. Фонари горели через один. Шёл дворами. Знал маршрут. Знал город как свои руки. Как свои сорок семь жизней. Знал каждую подворотню. Каждую камеру. Каждого свидетеля. Свидетелей не было. В это время люди сидят по домам. Смотрят телевизор. Пьют чай. Не знают, что по их улице идёт человек, который решает судьбы.

Зелёная улица была тихая. Частный сектор. Заборы. Собаки. Собаки лаяли. Но не та собака. Та собака молчала. Пока.

Подошёл к дому номер четырнадцать. Синие ставни. Калитка закрыта. Перелез через забор. Тихо. Собака заворчала. Бросил мясо. Собака понюхала. Съела. Через пять минут она уснёт. Ждал. Время шло. Собака зевнула. Легла. Закрыла глаза. Пошёл к окну ванной. Окно было приоткрыто. Открыл его полностью. Залез внутрь.

Ванная. Запах мыла. Кафель. Стакан с зубными щётками. Две щётки. У Савельева была жена. Андрей знал это. Жена сегодня была в ночной смене. Работала медсестрой. Знал и это.

Вышел из ванной. Коридор. Половицы скрипели. Но он знал, где скрипит. Обходил скрипучие места. Был в этом доме раньше. Днём. Под видом страхового агента. Всё осмотрел. Всё запомнил. Профессионал.

Дверь в спальню была приоткрыта. Вошёл. Кровать. Савельев спал. Храпел. Лысый. Толстый. Руки поверх одеяла. Андрей стоял и смотрел. Как тогда. Как в первый раз. Человек, который через два года убьёт трёх женщин. Задушит их колготками. Закопает тела в лесу. Человек, который сейчас невиновен. Который сейчас просто спит. Который сейчас просто человек.

Андрей смотрел. Пять секунд. Десять. Рука на ноже. Знал это чувство. Чувство власти. Чувство правоты. Чувство неизбежности. Он — рука судьбы. Он — инструмент. Он — петля, которая затягивается на шее зла.

Вынул нож. Нож был чёрный. Лезвие не блестело. Покрыл его матовым лаком. Чтобы не было бликов.

Шагнул к кровати.

И тут Савельев открыл глаза.

Это случалось. Иногда они просыпались. Инстинкт. Шум. Предчувствие. Неважно. План был готов. Если проснётся — удар в горло. Быстро. Без звука.

Савельев открыл рот. Хотел закричать. Андрей ударил. Нож вошёл в горло. Крик превратился в хрип. Кровь. Много крови. На подушку. На одеяло. На руки Андрея. Перчатки стали мокрые. Липкие. Выдернул нож. Ударил ещё раз. В сердце. Савельев дёрнулся и затих.

Всё. Двенадцатый.

Андрей стоял над телом. Дышал ровно. Пульс не участился. Руки не дрожали. Был спокоен. Спокойнее, чем на уроке. Спокойнее, чем во сне. Сделал это. Закончил. Список завершён. Зло искоренено. Мир стал чище. На двенадцать единиц чище.

Вытер нож об одеяло. Убрал в ножны. Снял перчатки. Положил в пакет. Пакет в сумку. Осмотрел комнату. Следов нет. Знал, что следов нет. Был аккуратен.

Вышел тем же путём. Ванная. Окно. Двор. Собака спала. Перелез через забор. Пошёл по улице. Темнота. Фонари. Шаги тихие. Дыхание ровное. Всё кончено.

Дома сжёг перчатки в раковине. Пепел смыл водой. Нож вымыл с мылом. Список достал. Красный мел. Зачеркнул двенадцатое имя. Красная линия. Ровная. Как строка в прописях. Как черта под диктантом.

Сел на стул. Посмотрел на список. Двенадцать красных линий. Двенадцать зачёркнутых имён. Сделал это. Победил. Чувствовал... Ничего. Пустоту. Чистую, прозрачную пустоту. Как стекло. Как небо в сентябре. Как вода в озере.

Лёг спать. Снов не было.

Утром пошёл в школу. Солнце светило. Дети бежали по асфальту. Уроки шли своим чередом. Писал даты синим мелом. Задавал вопросы. Проверял тетради. Всё было нормально. Всё было правильно.

Прошёл месяц. Два. Три. Преступность в городе держалась на нуле. Газеты писали о чуде. Полиция недоумевала. Мэр получил награду. Жизнь текла как река. Спокойная. Чистая. Андрей смотрел на эту реку и думал: я сделал это. Я изменил русло. Я убрал камни. Река течёт. Без крови. Без тел. Без крика.

В декабре выпал снег. Шёл по заснеженной улице. Хруст под ногами. Мороз щипал щёки. Думал о том, что, возможно, это конец. Возможно, он разорвал петлю. Возможно, проживёт эту жизнь до конца и умрёт. По-настоящему. Без перерождения. Без новой жизни. Без памяти. Просто исчезнет. Это было бы хорошо. Это было бы правильно.

В январе он встретил мальчика.

Мальчику было четырнадцать. Учился в седьмом классе другой школы. Андрей не знал его. Но имя было в списке. Имя было похоже. Очень похоже. На одно из зачёркнутых. На имя, которое он вычеркнул в сентябре. Григорий Савельев. А этого мальчика звали Гриша Савелов. Почти то же самое. Почти.

Андрей увидел его случайно. На автобусной остановке. Мальчик стоял и ждал автобус. Шапка с помпоном. Рюкзак. Наушники. Слушал музыку и не смотрел по сторонам. Обычный мальчик. Обычное лицо. Андрей не знал, что с ним случится в будущем. Не проверял это имя. Оно не было в списке. Список был закончен. Двенадцать. Ровно. Но имя жгло. Имя было как заноза. Как камень в ботинке. Как муха в комнате.

Гриша Савелов. Григорий Савельев.

Что, если он ошибся? Что, если в прошлых жизнях газеты ошиблись? Что, если убийцей был не Савельев, а Савелов? Что, если он убил не того? Опять? Как в двадцать третьей? Как тогда?

Эта мысль пришла ночью. Пришла без стука. Легла рядом с ним в кровать. Дышала в ухо. Шептала. Не замолкала. Лежал и смотрел в потолок. Потолок был белый. Трещина в углу. Смотрел на трещину и думал. Думал о том, что невозможно знать наверняка. Что память может подвести. Что жизни переплетаются. Что имена похожи. Что люди меняются. Что будущее не предопределено. Что он убил двенадцать человек, но, возможно, убил тринадцатого. И тринадцатый — невиновен.

Или нет? Или мальчик — будущий убийца? Или вырастет и сделает что-то ужасное? Андрей не знал. Не прожил эту жизнь до конца. Не видел будущего. Только помнил прошлое. Прошлые версии. Прошлые ветки. А эта ветка была новая. Эта реальность была изменена его действиями. Не знал, что будет дальше. Не знал ничего.