Максим Козлов – Первая скрипка (страница 5)

Дом стал другим. С тех пор как отец ушел, в квартире было тихо. Раньше они ругались. Теперь не ругались. Отец звонил по средам. Говорил с мамой. Та плакала в трубку. Тимофей слушал из коридора. Отец говорил: «Я не могу больше, Женя. Я так не могу. Он меня вымотал. Ты меня вымотала. Всё». Мама говорила: «Вернись, он исправится, он не нарочно». Отец говорил: «Я знаю, что не нарочно. Но от этого не легче».

Тимофей не понимал, что значит «исправиться». Он не был сломан. Он был просто другой. Как радиоприемник, который ловит другие частоты. Весь мир слушал FM. А он слушал короткие волны. Там были другие звуки. Не музыка. Шипение. Морзянка. Сигналы далеких радиомаяков. Но это тоже было интересно. Почему никто не хотел послушать короткие волны?

Он перестал спрашивать об этом. Просто жил. Школа. Скрипка. Уроки. Сон. В субботу был выходной. В субботу он сидел дома и читал. Или ходил гулять в парк за домом. В парке был пруд. Утки уже улетели. Лед был тонкий и прозрачный. Если кинуть камень, он пробивал лед и уходил в темную воду. И по льду расходились трещины. Это было красиво.

В одну из суббот к Илье Григорьевичу пришли гости. Это было неожиданно. За все время, что Тимофей ходил на уроки, к старику никто не приходил. Только почтальон. И женщина из собеса. А тут — гость.

Это был мужчина лет пятидесяти. Высокий. В дорогом пальто. С блестящим кожаным портфелем. Он стоял в дверях квартиры старика и улыбался. Улыбка была широкая, но какая-то ненастоящая. Как у людей в рекламе.

— Дядя Илья, я к вам. Можно?

— Заходи, коли пришел, — старик не выглядел радостным. — Чего надо?

Тимофей сидел на старом стуле с инструментом. Урок прервали. Он не любил, когда прерывали урок. Это сбивало настройку.

— Я по делу, — мужчина вошел и оглядел комнату. Взгляд у него был цепкий. Оценивающий. — Ученик у вас? Не знал, что вы берете учеников.

— Не твое дело, Савелий. Говори, чего пришел.

Савелий сел на стул напротив старика. Закинул ногу на ногу. Носком дорогого ботинка покачивал.

— Я с консерваторским поручением. Юбилей города скоро. Большой концерт в филармонии. Будет мэр, губернатор. Нужны звезды. Вспомнили про вас. Вы же легенда. Лауреат. Хотим, чтобы сыграли что-нибудь. Для ветеранов сцены. Почет и уважение.

Илья Григорьевич долго молчал. Он смотрел в окно. Снег падал крупными хлопьями. Тимофей смотрел на старика. Что-то было не так. Атмосфера в комнате изменилась. Она стала плотной. Как вода.

— Я не играю, — сказал старик. — Ты знаешь.

— Знаю. Тридцать лет не играете. Но время лечит. Может, для такого случая? Ради старой дружбы?

— Мы не были друзьями, Савелий. Ты был моим учеником. А потом ты стал моим... — он закашлялся. Долго не мог откашляться. Тимофей заметил, что старик прижимает руку к груди.

— Я стал вашим успешным учеником, — Савелий улыбнулся. — В отличие от вас, я сделал карьеру. Я декан. Я в жюри международных конкурсов. А вы сидите тут, в хрущевке, и учите... — он посмотрел на Тимофея. — Кого вы учите? Это что за мальчик?

— Это не твое дело, — старик стукнул палкой. — Уходи.

— Хорошо, я уйду. Но подумайте. Концерт через две недели. Гонорар приличный. Может, вам будет на что жить. Пенсия-то, небось, кот наплакал.

Он встал. Положил на стол визитку. Белый прямоугольник с золотым тиснением.

— Если надумаете — позвоните. Пока не поздно.

Он вышел. В комнате стало тихо. Только метроном тикал. Тик-так. Тик-так. Старик не просил выключить.

— Кто это был? — спросил Тимофей.

— Мое прошлое, — сказал Илья Григорьевич глухо. — Давай играть. У нас мало времени.

Они играли до темноты. Старик был суров как никогда. Он заставлял повторять одно место по десять раз. Кричал. Стучал палкой. Но Тимофей понимал: он делает это не от злости. От страха. Страх — это когда времени мало. А у старика времени было мало. Тимофей это знал точно. Как математическую формулу.

В тот вечер он ушел поздно. Уже стемнело. Он шел по лестнице и думал о Савелии. О том, что старик не играл тридцать лет. Почему? Что случилось? Это была загадка. Загадки Тимофей не любил. Загадки надо было разгадывать.

Дома его ждал сюрприз. Мама была не одна. На кухне сидел мужчина. Не отец. Другой. Он был лысоватый, в очках. Пахло от него одеколоном и чем-то сладким. На столе стоял торт. Чай в заварнике.

— Тима, познакомься, — мама встала. Голос у нее был нервный, звенящий. — Это дядя Коля. Мой... друг.

— Здорово, парень, — дядя Коля широко улыбнулся. — Наслышан о тебе. Ты музыкант?

Тимофей смотрел на него. Ему не понравился дядя Коля. Не потому что он был плохой. А потому что он был чужой. В системе появилась новая переменная. Это нарушало равновесие.

— Я играю на скрипке, — сказал он ровно.

— О, это здорово. Моя бывшая тоже играла. На нервах.

Он засмеялся. Мама засмеялась тоже. Наигранно. Высоко. Тимофей не понял шутку. Нервы — это не музыкальный инструмент. Нервы — это часть нервной системы. Он не засмеялся.

— Садись с нами чай пить, — мама засуетилась. — Торт купили. Твой любимый. «Прагу».

— Я не люблю торт, — сказал Тимофей. — Торт слишком мягкий. И сладкий. Я пойду к себе.

Он ушел в комнату. Закрыл дверь. Сел на кровать и стал слушать звуки из кухни. Мамин смех. Голос дяди Коли. Звон чашек. Всё это было неправильно. Всё это было чужим. Система рушилась. Он достал скрипку.

Он играл этюд Крейцера. Снова и снова. Быстрые пассажи. Пальцы мелькали. Смычок ходил ровно. Тик-так. Тик-так. Метронома не было, но он слышал его внутри. Звук скрипки заглушал голоса с кухни. Это было хорошо. Это было спасение.

Через час дядя Коля ушел. Мама постучала в дверь.

— Тима, можно войти?

— Да.

Она вошла. Села на край кровати. Лицо у нее было виноватое. И решительное одновременно. Как у человека, который хочет объяснить сложную вещь, но не знает как.

— Тима, дядя Коля — хороший. Он мне помогает. С работы подвозит. Иногда продукты приносит. Ты же знаешь, нам сейчас трудно.

— У нас нет денег, — констатировал Тимофей. — Я знаю. Отец ушел. Он присылает мало.

— Да. Поэтому я... мы... — она запнулась. — Я хочу, чтобы ты попробовал с ним подружиться. Он тебе не враг.

— Я не умею дружить, — сказал Тимофей. — Это сложный социальный навык. У меня нет его.

Мама вздохнула. В глазах у нее стояли слезы. Она хотела что-то сказать. Но не сказала. Просто встала и вышла. Тимофей смотрел на закрытую дверь. Ему было... никак. Нет. Не никак. Ему было плохо. Но это «плохо» не было похоже на боль. Это было больше похоже на пустоту, которая увеличивалась. Как дыра в зубе. Не болит, но мешает. Язык все время туда лезет.

Он лег и смотрел в потолок. Трещина была на месте. Он считал простые числа. Два. Три. Пять. Семь. Одиннадцать. Тринадцать. Семнадцать. Уснул на сто двадцать седьмом.

Следующая неделя прошла быстро. В школе была контрольная по математике. Тимофей решил все за пятнадцать минут. Сдал и сидел, глядя в окно. Алла Петровна проверила. Посмотрела на него поверх очков.

— Опять списал?

— Нет.

— Откуда у тебя такие ответы? Ты же не слушаешь на уроках.

— Это логика. Не нужно слушать. Нужно понимать.

Класс захихикал. Алла Петровна поджала губы и поставила пять. Тимофей не почувствовал радости. Оценки были абстракцией. Важнее было другое. Илья Григорьевич не открыл дверь во вторник.

Тимофей пришел в четыре. Постучал. Никто не ответил. Он подождал пять минут. Постучал еще. Тишина. За дверью было тихо. Ни шагов. Ни кашля. Ни музыки.

Он сел на подоконник и стал ждать. Прошел час. Полтора. Стемнело. Соседи ходили мимо. Смотрели на него. Ничего не говорили. Он ждал. В шесть часов он ушел домой. На следующий день он пришел снова. В четыре. Тишина.

В четверг он встретил старуху из сорок восьмой квартиры. Она выносила мусор.

— Вы не знаете, где Илья Григорьевич? — спросил он, глядя в пол.

— А ты кто? — старуха прищурилась.

— Ученик.

— Ученик? — она покачала головой. — Увезли его. На скорой. Вчера. Сердце. Плох совсем. В больнице он. В областной. Кардиология.

Тимофей почувствовал холод. Он шел откуда-то изнутри. Как будто в груди открыли окно. И ветер. Ледяной ветер.

— Спасибо, — сказал он.

Он спустился по лестнице. Вышел на улицу. Мороз щипал щеки. Он стоял и не знал, куда идти. Областная больница. Где это? Он не знал. Можно спросить у мамы. Но мама на работе. Можно посмотреть в интернете. Точно.

Он пошел домой. Открыл ноутбук. Нашел адрес. Больница была на другом конце города. Автобус номер четырнадцать. Потом пешком. Он записал маршрут на бумажке. Аккуратно. Номер автобуса. Остановки. Время в пути. Он не мог ошибиться. Ошибка — это потеря времени. А времени было мало.

На следующий день он прогулял школу. Впервые в жизни. Он просто не пошел туда. Вышел из дома с рюкзаком, как обычно. Но свернул не к школе, а к остановке. Автобус пришел через семь минут. Народу было много. Его толкали. Прижимали к поручню. Прикосновения жгли. Но он терпел. Потому что надо было.