Максим Козлов – Первая скрипка (страница 2)

— А, это ты тот псих, — сказал старик без всякого выражения. Просто констатировал факт. — Мне говорили. Ты не разговариваешь. А сейчас разговариваешь.

— Я не псих. У меня синдром Аспергера. Это спектр аутизма, — Тимофей выучил эту фразу наизусть. Она срабатывала с врачами. С детьми не срабатывала.

— Мне плевать, как это называется, — старик сплюнул на лестничную клетку. — Ты не орешь под окнами, и ладно. Чего пришел?

— Научите меня.

Повисла пауза. Старик перестал жевать и замер. Он смотрел на Тимофея как на говорящий стул.

— Чего? — переспросил он.

— Играть. На скрипке. Я хочу понимать, как это устроено.

Старик хмыкнул. Потом засмеялся. Смех был похож на кашель старого мотора.

— Парень, ты иди домой. Скрипка — это не для таких, как ты.

— Для каких — таких?

— Для чокнутых, которым слова вовремя не скажут, — он начал закрывать дверь. — Для людей это. Для тех, у кого есть душа. А у тебя, говорят, её нет. Ты же даже не плачешь. Как ты будешь играть? Ты не сможешь чувствовать музыку. Музыку нужно чувствовать. Понимаешь, нет?

Тимофей выставил ногу. Дверь стукнулась о кроссовок.

— Я и не хочу чувствовать.

Старик перестал давить на дверь. Прищурился:

— Чего?

— Я хочу ее понимать. Чувства — это... ненадежно. Мама плачет, а потом смеется. Это нелогично. А ноты — они точные. Частота ля первой октавы — четыреста сорок герц. Это факт. Он не меняется от настроения. Я хочу понять, как из фактов получается... — он запнулся, подбирая слово. — Получается это.

Он замолчал. Сказал так много, что устал говорить на месяц вперед.

Старик смотрел на него долго. Очень долго. Тимофей переминался с ноги на ногу. Взорвать бы этот дверной проем, думал он. Или провалиться сквозь пол.

— Четыреста сорок, говоришь? — наконец произнес старик. — А ты странный. Обычно приходят мамаши с нотами, просят: «Научите Петеньку музыку любить». А тут заявляется... это... и говорит про герцы.

Он отступил в глубь квартиры:

— Заходи. Только руки вымой. И ноги вытри. Полы мыты.

Тимофей вошел.

В коридоре пахло канифолью, старой мебелью и немного лекарствами. На вешалке висело пальто. На полу лежала стопка нот. На стенах ничего не было. Только старый афишный листок, приклеенный скотчем к обоям. На нем было написано: «Лауреат всесоюзного конкурса скрипачей Сорин Илья Григорьевич».

Они прошли в комнату. Это была не комната. Это была мастерская. Везде стояли скрипки. Одни на полках, другие в открытых футлярах на столе. Третьи висели на гвоздях. Пахло деревом и лаком. В углу стояла открытая банка с какой-то коричневой жидкостью. На столе лежали струны. Тимофей сразу начал считать их. Двенадцать струн. Три сломаны. Четыре новые, в бумажных конвертах. Остальные старые.

— Руки покажи, — скомандовал старик.

Тимофей протянул руки. Старик взял их и осмотрел. Пальцы у Тимофея были длинные и бледные. Ногти аккуратно подстрижены — он делал это каждый день, чтобы под ногтями ничего не было.

— Мизинец коротковат. Но это ерунда. Ладонь узкая. Тоже не смертельно. Пальцы длинные — хорошо.

Он отпустил его руки, подошел к столу и взял одну из скрипок.

— Держи.

Тимофей взял инструмент. Он был легче, чем он думал. Дерево было теплым. Гриф лежал в ладони, как будто всегда там был.

— Не сжимай так сильно, это тебе не топор, — старик поправил его пальцы. — Смычок вот так. Плечо расслабь. Локоть ниже. Еще ниже. Ты не робот, чтобы деревянно стоять.

Тимофей старался. Тело не слушалось. Но это была понятная задача. Руку сюда. Смычок так. Попробовать извлечь звук.

Он провел смычком по струне. Скрипка взвизгнула. Дико, пронзительно. Этот звук ударил по нервам. Но Тимофей не бросил скрипку. Он понял ошибку. Плоскость смычка не перпендикулярна струне. Угол атаки неправильный. Он попробовал еще раз. Звук был чище.

— Учись, — проворчал Илья Григорьевич. — Но запомни. Я никого не учу тридцать лет. Я тебя выгоню через день, если будешь тупить. Мне плевать на твои диагнозы. Тупить нельзя. Понял?

— Да.

— Не понял. Но это не важно. Важно вот что, — старик поднял смычок и указал им на Тимофея. — В музыке есть только одна валюта. Труд. Ты будешь играть гаммы, пока кровь из пальцев не пойдет. Если ты думаешь, что родился гением и все само получится, то выметайся сейчас. Гениев не бывает. Бывают только те, кто пашет.

— Я могу пахать, — сказал Тимофей. — Я не умею делать то, что вы говорили. Играть с душой. Я умею делать только так: повторять, пока не получится.

— Может, это и к лучшему, — пробормотал старик. — Потому что то, что называют душой, часто просто визг и дешевые слезы. Давай.

Он поставил перед Тимофеем пюпитр. Положил ноты. Это были простые гаммы. До мажор. Тимофей смотрел на нотный стан. Для него это был код. Шифр, который нужно взломать. Пять линеек. Овалы нот. Палочки штилей. Все это имело смысл. Оно было логично.

Через час его пальцы на левой руке покраснели. Кончики горели. Но он не останавливался. Старик сидел в углу на старом стуле и пил чай из железной кружки. Он ничего не говорил. Только иногда крякал.

Тимофей играл гамму. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Соседи снизу постучали по батарее. Ему было наплевать. Существовала только скрипка. Код. Пальцы. И тишина между нотами, которая была так же важна, как и сами ноты.

— Хватит, — сказал старик, когда за окном совсем стемнело. — Придешь завтра. В четыре. Опоздаешь хоть на минуту — не пущу.

Тимофей аккуратно положил скрипку в футляр. Ту, что дал ему старик, учебную. Он закрыл замки. Это были хорошие замки. Металлические. Щелкали с приятной точностью.

— Спасибо, — сказал он, глядя в пол.

— Не за что пока. Иди. И смотрел чтобы, не молчи, когда тебя бьют.

— Это не помогает, — сказал Тимофей.

— Знаю, — сказал старик. — Но лучше дать в морду и проиграть, чем стоять и терпеть. Это тоже математика. Понял?

Тимофей ничего не ответил. Он вышел на лестничную клетку. Дверь за ним закрылась. Он стоял в темноте и сжимал в руках футляр. Он не дал в морду. Он получил скрипку. Это было лучше, чем драка. Намного лучше.

Он не пошел домой. Он поднялся на последний этаж, на чердак. Дверь была открыта. Воняло голубями и пылью. Сквозь слуховое окно падал лунный свет. Он сел на ящик и открыл футляр. В темноте скрипка была не коричневой, а черной. Как рояль. Он не играл. Он просто держал ее в руках.

Он вдруг вспомнил маму. Как она обнимала его в детстве. Тогда это не обжигало. Почему-то. Может быть, потому что она была частью системы. Частью него. А потом система сломалась.

Он заиграл в уме «Объект А». Просто прокрутил ноты в голове. Закрыл глаза. Мир сузился до размеров деки.

Завтра он придет снова. Завтра он снова будет пилить гаммы. Сегодня он чувствовал что-то, чему не было названия. Если бы его спросили, он бы сказал: это похоже на решение очень сложного уравнения. Когда решение найдено. Когда все сошлось. Так чувствуют радость. Наверное.

Он просидел на чердаке до одиннадцати. Потом спустился. Дома было тихо. Родители спали в разных комнатах. Он это знал. Он слышал их дыхание через стены. Два разных ритма. Несинхронизированных.

Он положил футляр под кровать. Лег, не раздеваясь. Смотрел в потолок. Там была трещина. Она шла от люстры к окну. Как траектория полета. Как линия мелодии.

Перед сном он, как всегда, составил план на завтра. В нем появился новый пункт. Не уроки. Не школа. Пункт номер один: скрипка. Остальное не имеет значения. Остальное — это шум.

В голове звучала нота «ля». Четыреста сорок герц. Идеальная. Чистая. Она заглушала все остальное. Даже голос Данила. Даже звонок с урока. Даже мамин плач, который он слышал сквозь сон.

Только нота.

Канифоль и пыль

Сентябрь кончился и пошли дожди. Тимофей знал это по звуку. Капли били по жестяному отливу за окном с частотой примерно три удара в секунду. Иногда ветер менял ритм. Тогда капли начинали бить чаще. Это было похоже на смену музыкального размера. С четырех четвертей на шесть восьмых. Он думал об этом теперь постоянно. Везде была музыка. Или математика. Для него это было одно и то же.

Он приходил к Илье Григорьевичу каждый день. В четыре. Без опозданий. Один раз он пришел в три пятьдесят восемь. Стоял под дверью и смотрел на стрелки своих часов. Две минуты на площадке. Воняло кошками и жареным луком. Соседи снизу опять ссорились. Но это было неважно. Важно было войти ровно в четыре. Он вошел ровно в четыре.

Старик был невыносим.

— Смычок зажимаешь, как дубину. Пальцы расслабь. Я сказал расслабь, а не разожми совсем, идиот. Какой у тебя диагноз? Аспергер? Ты просто глухой к указаниям.

Тимофей делал, как говорили. Он не обижался. Он вообще не понимал, что такое обида. Это было просто нелогично. Если он делал неправильно, ему говорили. Если он делал правильно, ему не говорили ничего. Это была система. Прозрачная и понятая. В школе никто не объяснял правил. Там были скрытые правила. Тайные коды, которые он не мог расшифровать. Почему нужно улыбаться, когда говоришь «здравствуйте». Почему нельзя говорить, что у учительницы некрасивое платье, если оно действительно некрасивое. Почему все смеялись над его словами, когда он просто называл факты.

Здесь было проще. Ты неправильно держишь локоть. Исправь. Струна звучит грязно. Дожми палец. Здесь нет двойного дна. Только физика и акустика.