Максим Козлов – Контракт с Тьмой (страница 3)

Дни шли. Тренировки становились жестче. Он гонял людей до изнеможения. Они падали в грязь, вставали, снова падали. Он не давал им отдыха. Он знал: то, что ждет их там, хуже, чем любая тренировка.

На двадцатый день Эрик сломал руку. Астарион вправил кость сам. Эрик не кричал. Он стиснул зубы и молчал. Когда Астарион наложил шину, Эрик спросил:

— Я смогу идти?

— Сможешь, — сказал Астарион. — У тебя есть двадцать два дня, чтобы зажить.

— А если не заживет?

— Заживет. Я сказал.

Эрик кивнул. Он верил. Он верил, потому что Астарион никогда не ошибался. Потому что Астарион всегда знал, что делать. Потому что Астарион был тем, кто ведет. И ведет туда, где можно выжить. Или умереть. Но умереть не зря.

На двадцать пятый день пришел приказ от герцога. Наемникам было разрешено сопровождать повозку. Плата — пятьсот золотых. Астарион прочитал приказ и усмехнулся. Пятьсот золотых за жизнь дочери герцога. Дешево. Очень дешево.

— Мы приняты, — сказал он Карсу.

— Хорошо, — сказал Карс. — Это упрощает дело.

— Упрощает, — согласился Астарион. Но он знал, что ничего не упрощает. Самое сложное будет впереди. Когда повозка остановится у Врат. Когда все отвернутся. Когда он войдет туда, откуда нет возврата.

На тридцатый день он пошел в город. Он купил платье. Платье было белое, с длинными рукавами и высоким воротником. Такие платья носили Избранные. Он купил его в лавке, которая торговала траурными одеждами. Платье было единственным в своем роде. Продавец сказал, что его шили для прошлой Избранной. Она не надела его. Она умерла по дороге к Вратам. От страха. Сердце не выдержало.

Астарион взял платье. Он заплатил три серебряника. Он завернул платье в мешковину и понес в лагерь. Люди смотрели на него. Он не обращал внимания. Он думал о том, как будет надевать это платье. Как будет поправлять кружева. Как будет сидеть в повозке, глядя на толпу, которая провожает его к Вратам.

Он думал о том, что никто не узнает. Никто. Даже его люди. Он скажет им правду в последний момент. Или не скажет. Он еще не решил.

На тридцать пятый день он стоял у костра и смотрел на огонь. Огонь был живой. Он двигался, менялся, дышал. Как обитель. Как мир. Как все, что создано из хаоса и праха.

— Ты боишься? — спросил Карс. Он сидел напротив, чистил свой меч. Меч был широкий, тяжелый, с выщербленным лезвием. Этим мечом Карс убил больше людей, чем чума.

— Нет, — сказал Астарион.

— Врешь, — сказал Карс. Он не поднял глаз. Он продолжал чистить меч. — Я знаю тебя семь лет. Ты боишься только одного. Того, что не сможешь довести дело до конца.

Астарион молчал. Он смотрел на огонь. Огонь шептал. Он всегда шепчет. Он говорит на языке, который понимают только те, кто смотрел, как горит их дом.

— Я доведу, — сказал он.

— Знаю, — сказал Карс. — Поэтому я с тобой.

Они замолчали. Костер трещал. Звезды мерцали. Где-то в Пустоши выл волк. Или Осколок. Иногда их трудно отличить.

На тридцать восьмой день Астарион сказал своим людям правду.

Они сидели у костра. Все десять. Десять наемников, которые пошли за ним через огонь и воду. Он смотрел на их лица. Лица были разные. Но во всех было одно — доверие. Доверие, которое он не заслужил. Которое он взял, потому что ему нужно было идти. Идти вперед. К Вратам.

— Я не буду охранять повозку, — сказал он. — Я буду в повозке. Вместо нее.

Тишина. Тишина была такая, что слышно было, как угли падают в костер.

— Ты спятил, — сказал Бран. Он встал. Его лицо было белым в свете костра. — Ты хочешь войти в обитель. К богу Смерти. Один.

— Не один, — сказал Астарион. — Вы пойдете со мной. Как охрана. Но охранять вы будете не повозку. Вы будете охранять путь. Обратный путь.

— Обратного пути нет, — сказал Брен. Голос его был тихим. Тихим, как у человека, который понял, что идет на смерть.

— Будет, — сказал Астарион. — Я найду его. Я найду Сердце. Я вынесу его. А вы будете ждать у Врат. Когда Врата откроются, вы пойдете внутрь. Вы прикроете меня. И мы выйдем. Все.

— А если ты не найдешь Сердце? — спросил Эрик. Его рука была загипсована. Но он уже мог двигать пальцами. Заживало. Как и обещал Астарион.

— Найду.

— А если не выйдешь?

— Выйду.

Он сказал это так спокойно, так уверенно, что они поверили. Потому что всегда верили. Потому что он никогда не подводил. Потому что он был тем, кто ведет. И кто возвращается.

Карс молчал. Он смотрел на Астариона. Потом он сказал:

— Я пойду с тобой. В обитель. Не буду ждать у Врат.

— Нет, — сказал Астарион. — Ты будешь ждать. Если я не вернусь, ты уведешь людей. Ты будешь командиром.

— Я не хочу быть командиром.

— Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я приказываю.

Карс посмотрел на него. Долго. Потом кивнул. Один раз. Коротко. Как кивают, когда принимают смертный приговор.

Астарион поднялся. Он обошел костер. Он посмотрел на каждого. На Брана и Брена — близнецов, которые родились в день Контракта и которых мать назвала в честь бога Смерти, потому что других имен не осталось. На Эрика — мальчишку, который пришел к нему босым, с одним ножом и мечтой стать героем. На Карса — великана, который был тише воды, ниже травы, но который мог убить медведя голыми руками. На остальных — теней, у которых не было имен, только клички и шрамы.

— Сорок два дня, — сказал он. — Через четыре дня мы идем. Готовьтесь.

Он ушел в темноту. Он шел в Пустошь. Ему нужно было побыть одному. Нужно было вспомнить. Все. Каждую деталь. Каждую боль. Каждую потерю.

Он шел и считал шаги. Тысяча. Две тысячи. Три. Земля становилась мертвой. Трава исчезла. Песок стал серым, как пепел. Здесь когда-то прошел бог. Прошел и убил все. Все, что могло расти. Все, что могло дышать.

Он остановился. Он поднял камень. Камень был черный, гладкий, как обсидиан. Он бросил его в темноту. Камень упал. Звука не было. Темнота проглотила его.

Он стоял в Пустоши. Он смотрел на Врата. Они были далеко. Но он знал, что они там. Две черные створки, вделанные в скалу. За ними — обитель. За ними — бог Смерти. За ними — Сердце Мира.

Он сжал кулаки. В кулаке была ненависть. Холодная, чистая, как лезвие. Ненависть к богам. К тем, кто сжег его дом. К тем, кто убил его семью. К тем, кто превратил мир в клетку.

Он разжал кулак. Ненависть осталась. Она всегда оставалась. Она была частью его. Как руки. Как сердце. Как умение считать шаги и не бояться смерти.

Он повернулся и пошел обратно к лагерю.

Через четыре дня он наденет белое платье. Через четыре дня он сядет в повозку. Через четыре дня Врата откроются.

И он войдет.

Астарион шел и считал шаги. Один. Два. Три.

Он считал, чтобы не думать о том, что сказал старик.

«Тот, Кто Приходит, не чудовище».

Четыре. Пять. Шесть.

Он считал, чтобы не вспоминать глаза девушки с портрета.

Семь. Восемь. Девять.

Он считал, чтобы не слышать голос, который шептал из камня.

Десять.

Камень в кошеле пульсировал в такт его сердцу.

Одиннадцать.

Или это сердце билось в такт камню.

Он не знал. Он не хотел знать.

Он просто шел вперед. Шаг за шагом. Удар за ударом. Смерть за смертью.