Максим Козлов – Говорящие стены (страница 2)

Маркус тогда начал пить. Потом бросил, потому что во хмелю язык развязывался, а рядом были уши. Сейчас он был трезв, если не считать легкого головокружения от голода и старости.

Он достал из ниши свою Книгу и открыл на том месте, где остановился вчера. Это была глава о «Голодных Ритуалах». Он писал:

«На десятый день голода старейшины приняли решение об убийстве первенцев. Это не было ритуалом. Это не было жертвой богам. Это была бойня, устроенная для того, чтобы оставшиеся в живых могли есть мясо. Королевская гвардия поддерживала порядок. Летописцы того времени, запуганные и проданные, назвали это Великим Постом. Через сорок лет Стены запели об этом как о духовном подвиге. Через восемьдесят лет никто не знал, что подвиг пах паленой детской плотью».

Рука замерла. Он перечитал написанное и вдруг понял, что это бесполезно. Никто никогда не прочтет. Даже если прочтут — не поверят. Человеческий разум устроен проще, чем хочется думать. Если каждую секунду бодрствования слышать одно и то же, мозг принимает это как единственную реальность. Стены были гениальным изобретением. Они не наказывали. Они просто создавали мир.

Маркус закрыл глаза и заснул прямо за столом, уронив голову на рукопись. Ему приснился запах горящего хлеба. Так пахли пекарни до войны.

Прошло три дня.

Томас приходил каждый день, приносил еду, убирал золу из камина. Маркус ворчал, но гнал его все меньше. Тоска по человеческому теплу, даже такому пропитанному ложью, была сильнее осторожности. Юноша задавал вопросы. О построении фраз, о старых буквах, которые вышли из употребления после языковой реформы. Он был смышленым, этого не отнять.

На четвертый день Маркус заболел. Ничего серьезного, обычная осенняя лихорадка. Ломило кости, голова была чугунной. Он лежал в постели и не мог подняться. Томас ухаживал за ним: варил травяной отвар, менял холодные компрессы. Маркус бредил.

В бреду он говорил.

— Не верь... не слушай их... они трещат без умолку, но они мертвы... каменная ложь... Лидия, спрячь гобелен... спрячь...

Томас вытирал пот с его лба и хмурился.

— Тише, мастер. Вы устали. Отдыхайте.

— Драконы... нет никаких драконов... мы сожрали детей...

Томас замер. Тряпка застыла в воздухе. Он посмотрел на старика, который метался в жару. Глаза юноши сузились еще сильнее, превратившись в две ледяные щелки.

— Что вы сказали, мастер? — спросил он тихо, но старик уже провалился в беспамятство.

Томас посидел еще немного, глядя на спящего. Убедился, что дыхание выровнялось, что старик спит глубоко. Потом встал. Он не был подлым человеком. Он был честным и верующим. Именно это делало его опасным. Он любил старого летописца, правда любил. И мысль о том, что его учитель — еретик и безумец, причиняла почти физическую боль, как будто ему самому вогнали нож под ребра.

Нужно было найти доказательства невиновности. Потому что если доказательств невиновности нет, значит, старик виновен. Таков закон.

Томас начал обыскивать башню. Он делал это методично, стараясь не шуметь. Сначала ящики стола — счета за свечи, старые перья, засохшие чернильницы. Потом сундук с одеждой — только старые рубахи и пропахший плесенью плащ. Он уже хотел остановиться, уже решил, что это просто старческое слабоумие, когда заметил гобелен.

Гобелен Битвы при Сломанном Мосту висел криво. Обычно Маркус поправлял его, ругаясь сквозь зубы на сквозняки. Сейчас он не был поправлен. Угол задрался, открывая едва заметную трещину в стене. Томас подошел ближе. Он не хотел этого делать. Ему было страшно. Это был липкий, тошнотворный страх, смешанный с чувством вины за то, что он вообще усомнился в наставнике.

Он отодвинул гобелен. Пальцы дрожали. Сначала ничего. Старая кладка. Он уже выдохнул. Но потом заметил, что один камень не зарос пылью. Томас надавил на него. Камень поддался с тихим скрежетом, и в открывшейся темной полости лежала она. Книга.

Томас вытащил ее. Кожаный переплет, грубые листы. Никаких заклинаний, никакой защиты, только запах сырости и старости. Он открыл наугад, посредине.

«...и тогда Король лгал в десятый раз, называя мир войной, а поражение — миром. И Стены повторили эту ложь. И никто не смел перечить...»

Руки юноши затряслись так сильно, что он едва не выронил тяжелый фолиант. Строчки прыгали перед глазами. Он читал про голод. Он читал про убийства. Каждое слово било его наотмашь, опровергая все, чему его учили с рождения. Это было... непристойно. Это было грязно. Он захлопнул книгу, как будто захлопывал ящик со змеями.

Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучала кровь. «Это неправда. Это не может быть правдой. Мастер сошел с ума. Старые люди теряют рассудок. Стены — свидетели. Стены говорят...».

Но Стены не говорили об этой книге. Ни одна Стена в городе не упоминала этих фактов. Томас стоял посреди комнаты, прижимая к груди крамолу, и впервые в жизни ощутил чудовищное, разрывающее надвое сомнение. Оно было похоже на тошноту.

Он вспомнил улыбку мастера Маркуса, когда тот говорил: «Это я шучу». Это не было похоже на шутку. Это было похоже на крик.

Нужно было решать. Закон был прост, как удар меча: за хранение неподтвержденных записей — смерть. За недонесение — соучастие. Томас был верным подданным. Он верил в Короля-Освободителя Ульрика Пятого. Он верил в Справедливость Стен. Если он сейчас промолчит, он станет таким же предателем. Истина не в словах человека, истина в вечном камне.

Человек слаб. Камень вечен.

Решение пришло холодное, отрезвляющее, как пощечина. Он должен спасти учителя. Старика казнят, да. Но это казнь тела. Если оставить книгу, погибнет душа учителя. Он будет вечно гореть в ереси. Нужно очистить его имя. Нужно уничтожить источник скверны.

Томас подошел к камину. Угли еще тлели, красные, мерцающие. Он положил книгу на каменную решетку. Кожа переплета начала скручиваться, съеживаться. В воздухе запахло паленым мясом.

— Что... что ты делаешь?

Голос был слабым, надтреснутым. Томас обернулся. Маркус стоял в проеме спальни, держась за косяк. Он был бледен как полотно, глаза ввалились, но смотрели прямо на горящие страницы. В этом взгляде была такая жуть, такая черная бездна отчаяния, что Томас попятился.

— Вы больны, мастер, — заговорил он, срываясь на фальцет. — Вы не ведаете, что творили. Здесь ложь. Яд. Я уничтожаю это ради спасения вашей души.

Старик сделал шаг вперед. Потом еще один. Он не смотрел на Томаса. Он смотрел на огонь, пожирающий двадцать лет его жизни.

— Двадцать лет... — прошептал он. — Ты сжег двадцать лет жизни. Это была единственная правда в этом проклятом городе.

— Это хула на Корону и на Священные Камни! — почти крикнул Томас. В его глазах стояли слезы. — Зачем вы это сделали? Зачем вы заставляете меня предавать вас?!

Маркус наконец перевел взгляд на ученика. В его глазах не было ненависти. Была только усталость. Смертельная, вселенская усталость.

— Я не заставляю, — сказал он спокойно. — Ты уже предал. Огонь еще горит, мальчик. Донеси. Закончи начатое. Я не держу на тебя зла. Ты просто продукт этих стен. Ты — их лучшее творение. Говорящий камень с сердцем.

Томас всхлипнул. Он выбежал из башни, спотыкаясь о ступени, прижимая ладони к ушам, чтобы не слышать треска догорающей бумаги.

Стража пришла через час. Они вошли без стука. Вежливые, в черных мундирах Корпуса Коррекции Памяти. Маркус сидел в кресле, глядя на остывший пепел. Он даже не шевельнулся.

— Летописец Маркус из Башни Заката, вы обвиняетесь в составлении, хранении и распространении неканонической информации. Таково заявление вашего ученика, Томаса.

— Он хороший ученик, — глухо ответил Маркус. — Очень способный. Надеюсь, ему повысят жалование.

Главный стражник, молодой мужчина с выправкой офицера, посмотрел на старика почти с жалостью.

— Вам предъявят обвинение. Суд Стен будет скорым. Вы имеете право на последнее слово перед Забвением.

— Мое последнее слово, — Маркус поднял голову. — Посадите меня в мешок и утопите, мне все равно. Но дайте мне поговорить с мальчишкой. Пять минут. Для прощания.

Стражник колебался. Приказ был ясен — изолировать еретика. Но что-то в голосе старика заставило его кивнуть. Возможно, он тоже помнил что-то смутное, что еще не успели стереть.

Томаса втолкнули в комнату. Он выглядел ужасно. Лицо опухло от слез, руки тряслись.

— Мастер... простите... я должен был... закон... я...

— Помолчи, — оборвал его Маркус. Он говорил тихо, но каждое слово падало увесисто, как свинец. — У меня мало времени. Подойди ближе.

Томас подошел. Старик схватил его за ворот рубахи и притянул к себе почти вплотную. От него пахло лекарством и смертью.

— Слушай меня, щенок, — прошипел он. — Слушай внимательно. Ты вырос среди лжи. Ты слышишь ее с пеленок. Ты дышишь ей. Ты вырос с убеждением, что дерьмо пахнет розами. Ты не виноват. Слышишь? Не виноват. Потому что тебе никогда не давали другого выбора, кроме как нюхать дерьмо и называть это розами.

Он перевел дыхание. Рука, держащая ворот Томаса, побелела от напряжения.

— Но запомни одну вещь. Ты сейчас — голос Стен. Ты — истина сегодняшнего дня. Ты победил. Но через десять лет, через двадцать лет, Король или тот, кто придет ему на смену, перепишет историю заново. И твоя правда, та правда, за которую ты сейчас сжег книгу и сдал меня, станет ложью. Ее сотрут. И если ты посмеешь хоть пикнуть, если ты вспомнишь о ней, тебя казнят точно так же. Может, твой собственный ученик сдаст тебя.