Максим Козлов – Формула прощения (страница 7)

— Хуже некуда.

Он кивнул и отошел. Он умел не задавать лишних вопросов. За это я его и ценил. За это я сюда и ходил.

Я пил и думал о цифрах. О том, что два миллиона долларов — это цена изнасилования моей дочери. О том, что за эти деньги она должна будет простить. О том, что если она не простит, с нее взыщут штраф. О том, что система, которую я строил, теперь перемалывает мою семью.

Где-то на третьем стакане я начал смеяться. Тихо. Потом громче. Джо посмотрел на меня с опаской.

— Этан, с тобой все в порядке?

— В полном. Я просто понял одну вещь.

— Какую?

— Я всю жизнь считал, что справедливость имеет цену. А теперь узнал, что цена моей дочери — два миллиона долларов. Это же выгодная сделка, правда? Рыночная цена. Никто не в убытке.

Джо ничего не сказал. Он просто налил мне еще. Бесплатно. Это был его способ сказать «сочувствую».

Я пил до вечера. В баре появились люди. Офисные клерки после работы. Парочки на свиданиях. Одинокие мужчины, такие же, как я. Все они что-то праздновали или заливали. Жизнь продолжалась. Она всегда продолжается.

Я смотрел на них и думал: «У каждого из вас есть своя боль. Своя обида. Свой непрощенный грех. И вы все носите это в себе, потому что деньги не помогают. Они никогда не помогают. Они просто отвлекают. Как аспирин при раке».

Часов в девять я вышел из бара. Улица встретила прохладой. Я пошел пешком, не разбирая дороги. Ноги сами несли меня куда-то. Через двадцать минут я понял куда. Я стоял у дома, где раньше жила моя семья. Наш старый дом. Три этажа. Кирпичный фасад. Свет в окнах гостиной горел.

Я стоял на другой стороне улицы и смотрел. За занавесками двигались тени. Кэтрин. Может быть, Эмили. Я не знал. Я просто стоял и смотрел, как вор, который не может проникнуть внутрь.

Я простоял час. Может, больше. Потом свет погас. Дом погрузился в темноту. Я развернулся и пошел прочь.

Неделя прошла как в тумане. Я ходил на работу. Смотрел дела. Считал цифры. Все как обычно. Только внутри что-то сломалось. Какая-то шестеренка, которая крутилась десять лет, вдруг заклинила. Я смотрел на потерпевших и видел свою дочь. Я смотрел на цифры и видел ценник. Я смотрел на формулу и видел ложь.

Райан заметил, что со мной что-то не так. Он старался быть полезным. Приносил кофе. Брал на себя часть моих дел. Не задавал вопросов. Но в его глазах я видел тревогу.

На пятый день он не выдержал.

— Мистер Морроу, я могу чем-то помочь?

— Нет.

— Вы выглядите...

— Как?

— Уставшим.

— Я устал, Райан. Я очень устал.

Он помялся и вышел. А я остался сидеть над очередным делом. ДТП. Женщина сбила ребенка. Ей назначили штраф. Она заплатила. Родители ребенка должны простить. Они подписали документы. Но в отчете было примечание: «Потерпевшие выражают сомнение в возможности исполнения обязательств по прощению». Юридическим языком это означало: они не простят. Никогда. Им придется заплатить штраф. Потом еще один. Потом на них подадут в суд. Их признают мошенниками. Они потеряют все.

Я читал это и думал: «Вот оно. Вот результат моей работы. Мы не даем людям прощение. Мы даем им долги».

На седьмой день позвонил Джамаль.

— Расчет готов.

— Я еду.

Я приехал через двадцать минут. Поднялся на нужный этаж. Вошел в кабинет. Там уже сидела Эмили. Она была бледнее обычного. Под глазами темные круги. Она не спала ночами. Я знал это. Я тоже не спал.

Джамаль стоял у окна. В руках у него был планшет.

— Я зачитаю официальное заключение, — сказал он.

— Читай, — сказала Эмили.

— По делу номер 48102-С, истец Эмили Морроу против ответчика Трэвиса Донована. Оценка морального ущерба, причиненного в результате преступления. Продолжительность страдания — 45 минут. Интенсивность по шкале Файнберга-Ли — 9,2. Социальный статус истца — категория В, коэффициент 1,4. Необратимость последствий — 0,8. Дополнительные повышающие коэффициенты: особая жестокость — 0,3. Угроза жизни — 0,2. Итоговая сумма компенсации: два миллиона сто пятьдесят тысяч долларов.

Тишина. Слышно было, как гудит кондиционер. Как тикают часы на стене. Как дышит Эмили — часто, прерывисто.

— Два миллиона сто пятьдесят тысяч, — повторила она. — Это все?

— Это максимальная сумма, которую я смог обосновать, — сказал Джамаль. — Адвокаты Донована уже оспаривают ее. Они предлагают миллион восемьсот. Но я думаю, мы сможем отстоять.

— Вы сможете отстоять, — сказала она. — А я смогу простить?

Джамаль молчал. Я молчал. Вопрос висел в воздухе, как приговор.

— Ты не обязана прощать, — сказал я.

— Обязана. Вы все мне говорите, что обязана. Закон. Договор. Система. Я получу деньги и должна буду сказать: «Я прощаю». Поставить подпись. Улыбнуться в камеру. И жить дальше.

— Эмили...

— Я не смогу, папа. Я не смогу простить его. Ни за какие деньги.

Джамаль кашлянул.

— Эмили, я понимаю ваши чувства. Но вы должны осознавать последствия. Если вы подпишете соглашение и не выполните обязательства по прощению, вам грозит штраф. До тридцати процентов от суммы. И уголовное дело.

— То есть я должна простить насильника, иначе меня посадят?

— Таков закон.

Она встала. Посмотрела на меня. В ее глазах был тот самый огонь. Сухой. Страшный. Негасимый.

— И ты это одобряешь? — спросила она. — Ты, мой отец, который должен защищать меня?

— Я не одобряю.

— Но ты работаешь на них. Ты считаешь их цифры. Ты часть этого.

— Да. Я часть этого.

Она покачала головой. Взяла сумочку. Пошла к двери.

— Куда ты? — спросил я.

— Домой. Мне нужно подумать.

— Я отвезу тебя.

— Не надо.

— Эмили, пожалуйста.

Она остановилась. Повернулась. В ее глазах были слезы. Первые слезы за все время. Плотина рухнула.

— Почему ты не защитил меня, папа? — спросила она тихо. — Почему тебя не было рядом?

Я не ответил. Не мог. Слова застряли в горле.

Она вышла. Хлопнула дверь. Я остался стоять. Джамаль молчал. Часы тикали.

— Ты не мог ничего сделать, — сказал он наконец.

— Я мог. Я мог быть отцом, а не оценщиком. Я мог приходить домой вовремя. Я мог не пить. Я мог не сбегать в работу от проблем. Я мог.

— Это ничего бы не изменило.

— Мы не знаем. Мы никогда не знаем.