Максим Козлов – Формула прощения (страница 4)

Я сел в кресло напротив. Кресло было удобным. Слишком удобным для такого разговора.

— К тебе придет моя дочь, — сказал я. — Эмили Морроу. Сегодня или завтра.

— Твоя дочь?

— Да. Ее изнасиловали. Она хочет подать заявление.

Джамаль отложил планшет. Его лицо не изменилось. Он был профессионалом. Но в глазах мелькнуло что-то. Сочувствие? Жалость? Я не разбирал.

— Мне жаль, Этан.

— Мне тоже.

— Ты знаешь, что я не могу...

— Знаю. Конфликт интересов. Я не прошу особого отношения. Я прошу справедливости. Просто сделай свою работу.

— Кто ответчик?

— Трэвис Донован.

Джамаль не шелохнулся. Но я увидел, как дрогнула жилка у него на виске. Он понял. Дело против Донована. Против семьи с бездонными карманами и лучшими адвокатами. Против системы, которая всегда на стороне тех, у кого деньги.

— Это будет сложно, — сказал он.

— Я знаю.

— Их адвокаты разорвут нас. Они приведут своих экспертов. Они будут давить на все инстанции.

— Ты лучший оценщик в городе. Может быть, в стране. Ты справишься.

Он долго смотрел на меня. Потом встал, подошел к окну, повернулся спиной. За окном был город. Огромный, равнодушный, сверкающий.

— Я сделаю все, что смогу, — сказал он не оборачиваясь. — Но ты должен знать: сумма может быть... не такой, как ты ожидаешь.

— Я ничего не ожидаю.

— Врешь.

Я промолчал. Он был прав. Я ожидал многого. Я ожидал справедливости. Я ожидал, что мир окажется не таким дерьмовым, каким я его видел каждый день. Я ожидал, что для моей дочери сделают исключение.

— Я назначу первичную консультацию на завтра, — сказал Джамаль. — Пусть приходит. Я возьму дело.

Я встал.

— Спасибо.

— Не благодари. Это моя работа.

Я пошел к двери, но остановился на пороге.

— Джамаль.

— Да?

— Ты веришь в то, что мы делаем?

Он повернулся. Посмотрел на меня. Его темные глаза были спокойными. Как омут, в котором ничего не отражается.

— Я верю в систему, — сказал он. — Она не идеальна. Но она лучше, чем хаос. Лучше, чем самосуд. Лучше, чем кровная месть. Мы даем людям выход. Пусть несовершенный. Пусть циничный. Но выход.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Я кивнул и вышел. Пошел по коридору, не разбирая дороги. В голове стучало: «Выход. Выход. Выход». Выход из чего? Из боли? Из ненависти? Из памяти? Деньги не стирают память. Деньги не убивают ненависть. Деньги просто заставляют тебя притворяться, что ты простил.

Я вернулся в свой кабинет. Сел за стол. Включил планшет. Открыл текущие дела. Семь файлов. Семь человеческих трагедий, которые нужно было перевести в доллары. Я начал работать. Пальцы стучали по экрану. Цифры складывались в колонки. Я считал. Как проклятый. Как машина.

В пять вечера я закончил. Отправил отчеты. Закрыл планшет. И только тогда понял, что весь день не ел. Не пил. Не курил. Я вообще не помнил, что делал последние несколько часов. Мой мозг отключился, а тело продолжало работать. Как автопилот.

Я встал. Подошел к окну. За стеклом садилось солнце. Оранжевое, тяжелое, как апельсин. Город погружался в сумерки. Зажигались огни.

Я достал телефон. Набрал номер. Гудки. Один. Второй. Третий.

— Алло.

Голос жены. Бывшей жены. Кэтрин.

— Это я, — сказал я.

— Я знаю. Определитель.

Молчание.

— Ты знаешь? — спросил я. — Про Эмили?

— Знаю.

— Почему ты мне не сказала?

— Она просила не говорить. Она не хотела, чтобы ты... чтобы ты лез в это.

— Я ее отец.

— Ты был ее отцом. Когда-то.

Удар. Прямой. В челюсть. Я закрыл глаза.

— Кэтрин, я...

— Не надо. Не звони мне больше. Если Эмили захочет, она сама с тобой свяжется.

Гудки. Я держал телефон в руке и слушал короткие гудки, похожие на удары сердца. Потом бросил его на стол. Телефон упал, экран погас.

Я взял фляжку. Сделал глоток. Потом еще. Виски больше не жег. Он просто исчезал где-то внутри, не оставляя следа.

В дверь постучали. Я не ответил. Постучали еще раз.

— Войдите.

Дверь открылась. Вошел Райан. Он выглядел взволнованным. Его идеальная стрижка немного растрепалась. Галстук съехал набок.

— Мистер Морроу, я слышал... Про вашу дочь. Мне очень жаль.

Я посмотрел на него. Он был искренен. Он действительно сочувствовал. И от этого было еще хуже.

— Спасибо, Райан. Иди домой.

— Может, вам помочь чем-то?

— Чем ты можешь помочь? Посчитаешь ее боль? Назначишь цену? Подпишешь документ о прощении?

Он молчал. Его глаза стали влажными.

— Иди, — повторил я тише. — Это не твоя вина.

Он вышел. Я остался один. Офис опустел. Только кондиционер гудел где-то под потолком. Я сидел в кресле и смотрел в стену. На стене висела фотография. Я и дочь. На пляже. Ей было пять. Мы строили замок из песка. Она смеялась. Я улыбался. Это было давно. В другой жизни.