Максим Козлов – Формула прощения (страница 1)

Максим Козлов

Формула прощения

Цена дыхания

Солнце вставало над Городом медленно, словно нехотя. Оно цеплялось за шпили небоскребов, за стеклянные грани башен, за рекламные экраны, которые не гасли никогда. Свет был грязным. Желтым. Как старый синяк.

Я сидел в машине и курил. Окно было приоткрыто, и в щель затягивало воздух — тяжелый, влажный, пахнущий бензином и чем-то сладким, тошнотворным. Кондиционер сдох еще в прошлом месяце. В сервисе сказали — дешевле купить новую машину. Я не купил. Я вообще редко что-то покупал в последнее время. Смысл?

Передо мной на приборной панели лежал планшет. Экран светился тускло, показывая адрес и предварительные данные. Дело номер 47821-В. Убийство. Двое погибших. Мужчина сорока двух лет и его дочь. Шесть лет.

Я затянулся и посмотрел на дом через лобовое стекло. Обычный дом в обычном районе. Три этажа, серый кирпич, пожухлый газон. На подъездной дорожке стоял велосипед с розовыми ручками. Маленький велик. Детский.

Я затушил сигарету в пепельнице, которая была полна до краев. Пора.

Вылез из машины. Хлопнул дверью. Звук получился глухим, как будто я ударил подушку. Спина болела. Последнее время спина болела постоянно. Я говорил себе, что это возраст. Мне было сорок семь. Не возраст. Я просто устал.

У входа стоял полицейский — молодой парень с прыщавым лицом и слишком серьезным выражением глаз. Он узнал меня. Они всегда узнают. Моя физиономия примелькалась в полицейских сводках так же часто, как лица серийных убийц. Даже чаще.

— Оценщик, — сказал он вместо приветствия. Не вопрос. Утверждение.

Я кивнул и показал удостоверение. Биржа «Обид». Оценщик первой категории. Этан Морроу. Он отступил в сторону, пропуская меня в дом.

Внутри пахло смертью. Не разложением — тела уже увезли, — а чем-то другим. Тяжелым, застывшим. Как будто воздух впитал последний крик и никак не мог от него избавиться. Я знал этот запах. Я нюхал его десять лет.

В гостиной работали криминалисты. Они снимали отпечатки, фотографировали следы, собирали образцы. На полу, у дивана, было темное пятно. Кровь впиталась в ковер, оставив контур, похожий на карту несуществующей страны. Я подошел ближе и присел на корточки.

— Где именно? — спросил я одного из криминалистов.

— Мужчина здесь. Девочка в спальне наверху.

Я кивнул. Поднялся. Ноги хрустнули в коленях. Когда-то я занимался бегом. Давно. В другой жизни.

Я поднялся по лестнице. Ступени скрипели. На стенах висели фотографии в рамках. Семейные. Счастливые. Мужчина, женщина, девочка. На одной из фотографий они были на пляже. Девочка держала в руках ракушку и смеялась. У нее не было передних зубов.

Я остановился и посмотрел на фото. Шесть лет. У моей дочери тоже выпадали зубы. Я помнил, как она клала их под подушку и ждала зубную фею. Она верила в нее до восьми лет.

Я пошел дальше.

Спальня девочки была маленькой. Розовые обои с бабочками. Кровать в форме замка. На подушке лежал плюшевый единорог. И кровь. Много крови.

Я стоял в дверях и смотрел. Криминалисты здесь уже закончили, но запах остался. Сладковатый, металлический. Запах, который ни с чем не спутаешь.

Я достал планшет и начал делать заметки. Это было ритуальное действие. На самом деле я не нуждался в заметках. Мой мозг уже производил расчеты автоматически, как счетная машина. Десять лет тренировки.

Продолжительность страдания.

Я закрыл глаза. Попытался представить. Девочка просыпается от шума внизу. Крики отца. Она не понимает, что происходит. Ей страшно. Она зовет маму. Но мамы нет дома — по данным отчета, мать была на работе. Она слышит шаги на лестнице. Тяжелые шаги. Чужие. Дверь открывается. Она видит человека. Он ей незнаком. В его руке нож. Она хочет закричать, но голос пропадает. Она забивается в угол кровати, прижимает к себе единорога. Она плачет. Просит не трогать. А потом — удар. Сколько это длилось? Три минуты? Пять? Я открыл глаза и записал: «Ориентировочно 4 минуты 30 секунд».

Интенсивность.

Я снова закрыл глаза. Боль. Ужас. Непонимание. Ребенок не понимает смерти. Для нее это просто темнота, которая вдруг приходит и забирает все. Тепло маминых рук, вкус клубничного мороженого, мультики по утрам, запах травы после дождя, первая учительница, первая любовь, выпускной, свадьба, ее собственные дети — ничего этого не будет. Интенсивность максимальная. 10 из 10 по шкале Файнберга-Ли.

Социальный статус жертвы.

Я открыл глаза и пролистал данные на планшете. Отец — инженер-строитель. Доход выше среднего. Налоговая категория В+. Дочь — несовершеннолетняя, статус определяется по родителю. Потенциальный вклад в общество — неопределен, рассчитывается по среднему показателю для детей данной социальной группы. Я внес цифры. Скучные, бездушные цифры.

Коэффициент необратимости.

Смерть необратима. Это аксиома. Коэффициент всегда равен единице, если речь идет об убийстве. Но даже здесь были нюансы. Преднамеренное убийство, совершенное с особой жестокостью, имело повышающий коэффициент. Я посмотрел на кровать. На кровь. На единорога. И добавил 0,2.

Система расчета была выверена десятилетиями судебной практики. Формула, которую вывели в 2047 году, работала безупречно. Продолжительность страдания, умноженная на интенсивность, умноженная на социальный статус, умноженная на коэффициент необратимости. Плюс судебные издержки. Плюс моральный ущерб родственникам. Получалась сумма. Чистая, объективная, справедливая цена.

Я закончил осмотр и спустился вниз. Криминалисты уже собирались уходить. Полицейский у двери зевал, прикрывая рот рукой. На улице совсем рассвело. Яркий, режущий свет заливал улицу, делая все вокруг плоским и нереальным.

— Закончили? — спросил полицейский.

— Да.

— И сколько?

Я посмотрел на него. Он был молод. Лет двадцать пять, не больше. Он еще не научился скрывать любопытство за профессиональным безразличием.

— Два миллиона восемьсот сорок тысяч, — сказал я.

Он присвистнул.

— За двоих?

— За одного. За девочку. Отец — еще миллион шестьсот.

Полицейский покачал головой. В его глазах мелькнуло что-то похожее на зависть. Или disgust. Я так и не научился различать.

Я сел в машину и поехал в офис. Город проносился за окном — серый, шумный, равнодушный. По тротуарам спешили люди. Каждый из них нес в себе какую-то боль. Обиду на начальника, измену жены, предательство друга, детскую травму, несправедливость мира. Раньше они носили это в себе годами, десятилетиями. Теперь они могли конвертировать это в деньги. Прийти в суд, подать иск, получить компенсацию. И простить. Биржа «Обид» сделала прощение товаром. А я был одним из тех, кто определял его цену.

Я въехал на подземную парковку офисного центра. Лифт поднял меня на тридцать седьмой этаж. Офис «Обид» занимал три этажа. Опенспейс, стеклянные перегородки, много света и зелени. На ресепшене сидела девушка с идеальной улыбкой.

— Доброе утро, мистер Морроу.

Я кивнул и прошел в свой кабинет. Закрыл дверь. Сел в кресло. На столе стояла фотография. Мы с женой и дочерью. Восемь лет назад. Еще до развода. До всего.

Я взял фотографию и посмотрел на нее. Жена улыбалась. Дочь показывала язык в объектив. Я был моложе. У меня были глаза человека, который еще верил, что справедливость существует.

Я поставил фотографию на место. Открыл ящик стола. Внутри лежала фляжка с виски. Я сделал глоток. Потом еще один. Виски обожгло горло и провалилось в желудок теплым комком. Стало немного легче. Совсем ненамного.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Райан, мой ассистент. Молодой, энергичный, с идеальной стрижкой и безупречным костюмом. Он пришел в «Обид» полгода назад и до сих пор верил, что мы делаем мир лучше.

— Мистер Морроу, у вас назначено на десять. Дело Симмонс. Изнасилование.

— Помню, — сказал я.

— Предварительные материалы готовы. Я скинул их на планшет.

— Спасибо.

Он помялся в дверях.

— Что-то еще?

— Нет. То есть да. Я хотел спросить... Как вы это делаете? Каждый день. Смотрите на все это. И не сходите с ума?

Я посмотрел на него. Он был искренен. Он действительно хотел знать.

— Я давно сошел с ума, Райан. Просто научился с этим жить.

Он кивнул, как будто понял, хотя явно не понял ничего, и вышел. Я снова взял фляжку.

В десять я сидел в переговорной. Напротив меня сидела женщина. Дело Симмонс. Ей было тридцать четыре года. На нее напали в парке три месяца назад. Она пришла с адвокатом — мужчиной в сером костюме, который говорил слишком громко и слишком уверенно. Сама она молчала.

Я задавал стандартные вопросы. Где. Когда. При каких обстоятельствах. Сколько нападавших. Были ли угрозы. Как долго продолжалось. Она отвечала тихо, глядя в стол. Ее руки дрожали. Она сжимала и разжимала пальцы, словно пыталась ухватиться за что-то невидимое.

Я смотрел на нее и считал. Продолжительность — около 40 минут. Интенсивность — высокая. Физический ущерб — средней тяжести. Психологический — требует дополнительной экспертизы. Социальный статус — С+. Коэффициент необратимости — 0,7 (психика восстанавливается частично).

Я записывал цифры, и каждая цифра была как гвоздь, который я забивал в крышку ее гроба. Потому что она уже умерла — та, прежняя женщина, которая ходила в парк по вечерам и не боялась темноты. Теперь здесь сидела другая женщина, и я должен был оценить разницу между ними.