Максим Козлов – Эффект пустого экрана (страница 5)

Он не знает, какой вариант лучше. Но он знает, что выбор уже сделан — не им, а тем присутствием в воздухе, тем голосом в тишине, той волной в коллективном сне. Он просыпается окончательно и видит, что Лука сидит на подоконнике, как обычно, и смотрит на звёзды. Но сегодня на подоконнике сидит не только Лука. Рядом с ним, отражаясь в стекле, мерцает что-то прозрачное, почти невидимое — то самое присутствие из ночи. Оно приняло форму, и форма эта напоминает человека. Но не совсем человека — скорее, идею человека, чертёж, по которому люди были созданы когда-то, до экранов, до письменности, до слов.

«Ты его видишь?» — спрашивает Лука. «Вижу», — говорит Майк. «Он говорит, что это только начало». «Я знаю», — говорит Майк. «Он говорит, что будет больно». «Я знаю».

Присутствие поворачивается к ним — медленно, как будто движется сквозь воду. У него нет лица, но Майк чувствует, что оно улыбается. Не радостно. Печально и ободряюще одновременно. Как бабушка, когда говорила про кофе и небо.

Майк вспоминает кофе. Он не пил кофе с тех пор, как приехал в интернат, — здесь дают только травяной чай. Но он вдруг чувствует запах. Тонкий, горьковатый, глубокий. Запах заполняет комнату, проникает в лёгкие, в кровь, в память. Это запах бабушкиной кухни, запах утра, которого он никогда не видел, потому что утром всегда смотрел в телефон. Это запах неба.

Он садится на кровати и смотрит на присутствие. Присутствие смотрит на него. Между ними — воздух, наполненный запахом кофе и тишиной. И Майк понимает, что третий этап обучения уже начался. Он начался не по расписанию Кертиса, а по своему собственному расписанию. И он будет сложнее, чем скука. И сложнее, чем видение.

Он будет про выбор.

Где-то вдалеке, в городе, который остался за полями, мама просыпается и чувствует тот же запах. Она открывает глаза и видит, что папа смотрит на неё — впервые за много лет он смотрит на неё, а не в телефон, которого больше нет. Она видит цвет его глаз. Серые. Как она могла забыть?

Где-то ещё дальше, в столице, люди в серых костюмах сидят в кабинете без окон и смотрят на бумажные графики. Графики показывают, что эксперимент выходит из-под контроля. Они не планировали, что коллективные сны начнутся так быстро. Они думали — годы, может быть, десятилетие. Они ошиблись. Они всегда ошибаются, когда дело касается того, что не укладывается в экран.

А в интернате, в комнате на втором этаже, двое мальчиков и прозрачное присутствие смотрят друг на друга в предрассветной тишине. И где-то в глубине Майка четвёртый слой — самый древний, самый настоящий — произносит слова, которые он пока не может услышать сознанием, но которые уже отпечатываются в коллективном сне:

«Добро пожаловать обратно».

Глава 3

На десятый день Майк перестаёт считать дни.

Это происходит не специально. Просто утром он просыпается и понимает, что не помнит, какое сегодня число. Раньше число всегда было перед глазами — на экране блокировки, в углу приложения, в уведомлении. Число было важно. Число определяло, когда дедлайны, когда выход новых серий, когда дни рождения людей, с которыми он никогда не говорил. Теперь числа нет. Есть свет за окном — серый, но другой серый, чем вчера. Есть тишина — густая, но другой густоты.

Он садится на кровати и видит, что Лука уже встал. Лука стоит у окна и держит в руке что-то маленькое, блестящее. Осколок телефона — того самого, который он разбил камнем в первую неделю. Майк думал, что Лука выбросил осколки, но Лука сохранил один. Он держит его на ладони и смотрит, как свет играет на треснувшем стекле.

— Я не скучаю по нему, — говорит Лука. — Я скучаю по тому, кем я был, когда он работал.

— Кем ты был?

— Никем. В этом и дело. Быть никем легко. У ника нет обязанностей. Ник не должен видеть сны и чувствовать запахи, которых нет.

Майк кивает. Он понимает. Быть никем — это свобода, которую давали экраны. Ты не отвечаешь за реальность. Ты не чувствуешь чужую боль. Ты не знаешь, что будет завтра. Экран — как тёплая вода в ванне: можно лежать часами, пока кожа не сморщится, и не думать о том, что вода остывает.

— Что ты будешь с ним делать? — спрашивает Майк, глядя на осколок.

Лука открывает окно. Морозный воздух врывается в комнату, и Майк чувствует запах — не кофе, не неба, а чего-то другого: мокрой земли, хотя земля мёрзлая, и дыма откуда-то издалека. Лука размахивается и выбрасывает осколок в поле. Осколок летит недолго и падает в серую траву. Лука закрывает окно.

— Теперь его нет, — говорит он. — Совсем.

Это неправда. Осколок всё ещё лежит в траве, и если сильно захотеть, его можно найти. Но они оба знают, что Лука имеет в виду. Он выбросил не осколок. Он выбросил возможность вернуться.

Завтрак в столовой. Каша теперь другая — овсяная, с кусочками яблок. Майк ест медленно, чувствуя текстуру на языке: мягкое, твёрдое, сладкое, пресное. Он смотрит на Рей, которая сидит напротив. Она тоже ест медленно. Между ними теперь есть связь — невидимая нить, которая натягивается, когда они смотрят друг на друга. Майк не знает, как это работает. Он знает только, что если сосредоточиться, можно почувствовать вкус яблока у неё во рту. Не представить, а именно почувствовать — как будто их нервные системы начали сливаться.

После завтрака Кертис не приходит. Вместо него приходит женщина — высокая, с седыми волосами, собранными в тугой узел. У неё лицо человека, который много видел и мало говорил. Она представляется: доктор Ханна. Невролог, психиатр, специалист по коллективным психозам. Она говорит, что будет вести наблюдение за их состоянием.

— Вы уникальная группа, — говорит она. — Обычно для формирования коллективного зрительного опыта требуются месяцы сенсорной депривации. У вас это заняло десять дней. Мы пытаемся понять, почему.

— Может, мы просто долго были в отключке, — говорит кто-то из старших. — Как в коме. А теперь проснулись.

Доктор Ханна записывает это в блокнот. Она всегда записывает. Майк замечает, что она никогда не смотрит в глаза. Она смотрит на лоб, на переносицу, на точку над плечом. Как все люди из внешнего мира. Она боится прямого взгляда.

— Расскажите мне о своих снах, — просит она.

Дети рассказывают. Про море, про волну, про тёмную массу на горизонте. Про полёт над землёй. Про голос, который говорит без слов. Доктор Ханна пишет и пишет, и карандаш скрипит, как мышь за стеной.

— Вы понимаете, что то, что вы описываете, не является нормальным сном? — спрашивает она. — Сон — это хаотичная активность мозга. Бессвязные образы. Ваши сны слишком структурированы. Слишком последовательны. Это больше похоже на... — она замолкает, подбирая слово. — На трансляцию.

— Трансляцию чего? — спрашивает Майк.

— Мы не знаем. Возможно, ваши мозги нашли способ синхронизироваться без внешнего сигнала. Возможно, вы создаёте общую реальность, чтобы заполнить пустоту, оставленную экранами. Или... — она снова замолкает. — Или вы принимаете сигнал извне.

— Откуда извне?

Доктор Ханна смотрит в свой блокнот. Она не отвечает. Но Майк уже знает ответ. Извне — это оттуда, где присутствие. Из того слоя реальности, который экраны блокировали. Из глубины, которую они теперь видят в вещах и друг в друге.

После занятия Майк выходит во двор. Дуб стоит на своём месте, скрипит, дышит. Майк садится под ним и закрывает глаза. Он пытается вызвать присутствие специально — не ждать, пока оно придёт, а позвать его. Он сосредотачивается, как учил Кертис: дыхание медленное, мысли отпущены, внимание направлено внутрь. Сначала ничего. Потом он чувствует знакомое изменение плотности воздуха. Кто-то садится рядом — не на землю, а как будто в воздух, в сантиметре от земли. Майк открывает глаза и видит его.

Присутствие теперь более чёткое. У него есть форма — человеческая, но не совсем. Плечи слишком широкие, голова слишком вытянутая, конечности длиннее, чем нужно. Но пропорции не уродливые — они просто другие, как будто это человек, спроектированный по иному лекалу. Лица всё ещё нет, но есть направление взгляда. Присутствие смотрит на Майка.

— Кто ты? — спрашивает Майк вслух.

Ответ приходит не в уши, а прямо в мозг — как будто кто-то печатает текст прямо на изнанке его век.

«Те, кто был до экранов. Те, кто останется после. Вы называли нас по-разному. Сны. Духи. Предки. Мы не духи. Мы — вы, когда вы не смотрите в сторону».

— Я не понимаю.

«Ты поймёшь. Скоро. Когда волна придёт во второй раз».

— Какая волна?

«Та, которую ты видел. Она придёт не во сне. Она придёт в мир. Она уже идёт».

Майк чувствует холод, не связанный с зимним воздухом. Холод идёт изнутри, от слов присутствия. Волна из сна — настоящая? Она разрушит города, убьёт людей? Или это метафора, символ, что-то, что можно понять неправильно?

— Что мне делать? — спрашивает он.

«Выбирать. Ты всегда выбираешь. Даже когда не знаешь об этом».

Присутствие истончается, тает, как утренний туман. Майк остаётся под дубом один. Ветка скрипит. Ветер гладит траву. Из интерната доносится звон колокола — обед.

За обедом Майк рассказывает Рей и Луке о разговоре. Они не удивляются. У них тоже были контакты — у Рей ночью, у Луки на рассвете. Присутствие говорит с каждым по-своему, но суть одна: что-то идёт. Что-то изменилось, когда отключили экраны. Что-то, что не включат обратно.