Максим Козлов – Архив спящих (страница 5)

— Тихоновых много, — сказала она. — У нас на районе три семьи Тихоновых. Один алкаш, один таксист, один стоматолог. Вам какой?

— Бухгалтер. Бывший. С Петровки.

— Петровка не наш район. Мы Измайлово обслуживаем. Вы ошиблись, молодой человек.

Она снова взялась за спицы. Шарф был длинный, серый, скучный. Петли ложились ровно, машинально.

Алексей понял, что она врет. Не глазами. Глаза у нее были честные, пустые. Она врала голосом. Интонация изменилась. На слове «Петровка» она чуть запнулась. На долю секунды. Обычный человек не заметил бы. Но Алексей заметил. Он слышал то, что между словами.

— Я сын его дочери, — сказал он. — Внук. Дед умер неделю назад. Оставил записную книжку. Там ваш адрес. И слово «врач».

Женщина отложила вязание. Вздохнула. Сняла очки, висевшие на цепочке, протерла их краем халата.

— Умер, значит, — сказала она тихо. — Жалко. Хороший был человек. Странный, но хороший.

— Вы его знали.

— Знала. Давно. Очень давно. Еще когда он в тресте столовых работал. Я тогда в поликлинике медсестрой была. Он приходил давление мерить. У него с сердцем было плохо. Все время шутил, что у бухгалтеров сердце лопается от чужих денег.

Она замолчала. Поправила выбившуюся прядь рыжих волос.

— Но вы не за этим пришли, — сказала она. — Вы пришли про другое. Про то, что было после треста.

— Да.

— Я не знаю, что было после треста. Он уволился в восемьдесят втором. И пропал. На десять лет пропал. Потом появился. Седой весь. Молчаливый. Сказал: «Зина, если что, у меня аптека знакомая в Измайлово. Зайди, скажи, что от меня. Тебе скидку сделают». Я зашла. Мне скидку сделали. А через год он пришел снова и попросил оставить у меня кое-что. На хранение.

— Что?

Женщина встала. Подошла к двери, заперла ее на щеколду. Перевернула табличку «Открыто» на «Закрыто». Вернулась за прилавок. Наклонилась и достала из-под кассы жестяную коробку из-под монпансье.

— Вот. Сказал: «Если придет внук и спросит про врача Соколову, отдай. Если кто другой — скажи, что ничего не знаешь».

Она протянула коробку. Алексей взял ее. Жесть была холодная, чуть ржавая по краям. На крышке — картинка: девочка в кокошнике и медведь с балалайкой. Леденцы фабрики «Красный Октябрь».

— Что внутри?

— Не знаю. Не открывала. Иван Степанович сказал: не открывай. Я человек старой закалки. Если сказано не открывать, значит, не открываю.

Алексей кивнул. Положил коробку во внутренний карман пальто. Она была легкая, почти невесомая.

— Спасибо, Зинаида...

— Петровна. Зинаида Петровна Соколова. Врачом меня Иван Степанович называл в шутку. Говорил: «Ты, Зина, лучше всякого врача. Ты людям не таблетки, а надежду продаешь. А надежда — главное лекарство». Красиво говорил. Жаль, что врал.

— Почему врал?

— Потому что надежду продать нельзя. Ее можно только украсть. Или подарить. Он дарил. Мне подарил однажды. Когда я мужа хоронила. Пришел, сел рядом, молчал час. Потом сказал: «Он не умер. Он спит. И видит тебя во сне. Не буди его своим горем. Пусть спит спокойно». Глупость, конечно. Но мне полегчало. Я перестала реветь и пошла работать. Вот так.

Она снова взялась за спицы. Шарф рос. Серая шерсть, серая жизнь.

— Идите, молодой человек. И будьте осторожны. За Иваном Степановичем всю жизнь ходили какие-то люди. Вежливые, в шляпах. Он их не боялся. А я боялась. Потому что у вежливых людей глаза пустые. Как у кукол. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Вот и хорошо. Идите.

Алексей вышел из аптеки. Снег на улице стал мокрым, тяжелым. Он падал с неба серыми хлопьями, сразу таял на асфальте, образуя лужи. Зима никак не могла решиться, быть ей зимой или осенью.

Он отошел за угол, встал под козырек закрытого киоска «Союзпечать». Достал коробку из-под монпансье. Открыл.

Внутри лежал сложенный в несколько раз лист ватмана. И маленький ключ. Латунный, с бородкой причудливой формы. Не плоский, а круглый в сечении. Такими ключами запирают сейфы или старые почтовые ящики.

Он развернул ватман. Это был план. Нарисованный от руки, тушью, очень подробно. План местности. Река. Мост. Дорога. Крестиком отмечено здание на берегу. Рядом надпись почерком деда: «Дом Веры. Ключ от сарая».

И координаты. Широта и долгота. Написано карандашом, почти стертым.

Московская область. Рузский район. Берег Москвы-реки. Деревня Старое. Всего одно здание на спутниковом снимке. Дом. И правда, сарай во дворе.Алексей достал телефон. Открыл карты. Вбил координаты. Телефон думал несколько секунд. Потом высветил точку.

Восемьдесят километров от Москвы. Час езды на машине. У него не было машины. Значит, электричка. С Белорусского вокзала. Потом автобус. Или пешком.

Он посмотрел на время. Половина третьего. Если выехать сейчас, к вечеру будет на месте. Ночевать придется там. Или возвращаться ночью. Ночью в незнакомой деревне делать нечего. Завтра. Он поедет завтра утром.

Алексей убрал план и ключ обратно в коробку. Коробку — в карман. Пошел к метро.

В вагоне он снова закрыл глаза. Провал случился между «Курской» и «Таганской». Он открыл глаза, а поезд стоял на «Площади Ильича». Он не помнил, как проехал три станции. В ушах звенело. Во рту был металлический привкус.

Люди вокруг читали, спали, слушали музыку. Никто не замечал, что человек напротив только что потерял десять минут жизни. Или не десять минут. Что, если больше? Что, если он потерял час? День? Неделю?Он сглотнул. Привкус не прошел.

Пока.Он достал телефон. Посмотрел на дату. Четверг. Сегодня четверг. Вчера была среда. Он помнил среду. Утро, аптека, разговор с Зинаидой Петровной. Это было сегодня. Значит, потеряно только десять минут.

На «Киевской» он сделал пересадку. Вышел на кольцевую. Толпа несла его по переходу. Люди спешили. У них была работа, дела, семьи. У них была память. Целая, неразрезанная, не прошедшая через бобины «Тембра-2М».

Он подумал о деде. Каково это — каждый день забирать у людей куски их жизни? Сначала, наверное, страшно. Потом привыкаешь. Потом становится все равно. А потом ты встречаешь женщину с испуганными глазами, которая говорит: «У вас добрые глаза. Вы не сделаете мне больно?» И ты не можешь. И все летит к чертям.

Дома он включил чайник. Сел за стол. Достал коробку из-под монпансье. Вынул план. Разложил на столе, прижал углы кружкой и солонкой.

Дед рисовал тщательно, как чертежник. Линия реки — синяя тушь. Дорога — черная, пунктир. Дом — красный квадрат. Сарай — коричневый прямоугольник. Вокруг — зеленые кружочки, деревья. И крестик у самого берега. «Причал. Лодка».

Значит, у Веры была лодка. Или есть. Может, она до сих пор живет там. Старуха в деревне на берегу реки. Шьет на дому. Пьет чай с лимоном. Помнит нож и добрые глаза.

Он представил ее. Маленькая, сухонькая, с седыми волосами, убранными под платок. Руки в цыпках от стирки и шитья. Глаза светлые, выцветшие от времени и слез. Она сидит у окна и смотрит на реку. Ждет. Чего ждет? Может, того самого человека, который когда-то сказал ей: «Вы шли через парк Горького. Был дождь». А она знала, что не было никакого парка. Были мертвые глаза и нож.

Алексей налил чай. Отпил. Чай был горячий, обжигал язык. Он пил его маленькими глотками и смотрел на план.

Зачем дед оставил ключ от сарая? Что там, в сарае? Очередная бобина? Папка с грифом «Секретно»? Или что-то другое? Что-то, что нельзя хранить в замурованной комнате на Петровке. Что-то слишком опасное.

Он допил чай. Поставил кружку в раковину. Прошел в комнату. Лег на диван. Включил телевизор. Показывали новости. Диктор говорил о курсе валют, о пробках на дорогах, о предстоящем похолодании. Обычная жизнь обычного города.

Он выключил звук. Оставил только картинку. Мелькание цветных пятен успокаивало.

Зазвонил телефон. Мать.

— Леш, ты как? Я волнуюсь.

— Нормально, мам. Работаю.

— Что за работа? Ты же в отпуске.

— Бумаги деда разбираю. Квартиру.

— А что там за квартира? Ты говорил, на Петровке. Я не помню такой. Мы никогда туда не ездили.

— Старая. Довоенная. Он ее от родителей получил. Сдавал, наверное. Или просто держал. Не знаю.

— Странно. Ваня всегда был скрытный. Даже от меня. От родной дочери. Я его спрашивала в детстве: «Папа, а кем ты работаешь?» А он: «Бухгалтером, дочка. Цифры считаю». А какие цифры? Какие отчеты? Никогда не показывал. Говорил: «Скучно это, Леночка. Неинтересно». А мне было интересно. Я же дочь. Я хотела знать, чем живет мой отец.

— Мам, а ты помнишь, как он спал с открытыми глазами?

Пауза.

— Помню. Меня это пугало. Я думала, он умер. Подходила, проверяла дыхание. Дышал. Лежит, в потолок смотрит, не моргает. Я его трясла: «Папа, папа, проснись!» Он вздрагивал, улыбался: «Задремал, дочка. Устал на работе». Какая работа так выматывает? Бухгалтерия? Не верю.

— А бабушка что говорила?

— Ничего. Скажет: «Не приставай к отцу». И все. Она его боялась. Не в том смысле, что он страшный. А в том, что он — другой. Не такой, как все. Он мог смотреть сквозь тебя. Будто видит что-то за твоей спиной. Или внутри тебя. Не знаю. Тяжело с таким жить. Она его любила, но тяжело.

— Мам, а ты знаешь женщину по имени Вера?