Максим Козлов – Архив спящих (страница 4)

Запись прервалась. Тишина. Потом снова голос деда, но уже более бодрый, почти веселый:

«Купил сегодня молоко. Сам. Вера будет смеяться. Она говорит, что я покупаю не то молоко. Слишком жирное. Ей нужно три процента, а я беру пять. Ничего. Пей, Вера, толстей. Тебе идет».

Щелчок. Конец.

Она жива. Где она сейчас? Если ей было тридцать пять в 1978-м, сейчас ей за восемьдесят. Может, уже нет в живых. Но дед в записке написал: «Она жива». Он умер неделю назад. Значит, неделю назад она была жива.Алексей остановил магнитофон. В комнате снова стало тихо. Лампа под абажуром чуть гудела. Наверное, трансформатор в магнитофоне грелся, создавая помехи в сети. Он сидел и смотрел на фотографию Веры. Ромашки. Река. Улыбка. Женщина, которая помнила нож и добрые глаза человека, который должен был стереть ей память.

Он поставил папку на место. Вытащил другую. 88-А. 1981 год. Объект: Петрова А. Н., врач скорой помощи. Приехала на вызов раньше времени. Увидела людей в штатском. Детали замазаны. Рекомендовано: замещение эпизода ложным вызовом в другой адрес. Исполнитель: Тихонов И. С.Алексей встал. Прошелся по комнате. Три шага в одну сторону, три в другую. Больше не развернуться. Стеллажи сжимали пространство. Тысячи часов чужих жизней. Тысячи украденных воспоминаний. Он остановился у полки с папками. Вытащил наугад. Номер 37-Б. Год 1972. Объект: Гаврилов С. Т., старший лейтенант милиции. Увидел то, что не должен был видеть в подвале жилого дома. Детали замазаны черным фломастером. Рекомендовано: полная амнезия эпизода. Исполнитель: Тихонов И. С. Подпись.

Алексей вспомнил: дед уволился из ЖЭКа в 1982-м. Мать говорила: «Папу сократили. Он очень переживал. Стал замкнутым». Он не был сокращен. Он просто перестал чистить. Или его перестали допускать. Потому что он начал забывать. Потому что ртуть проникла в кровь.Дед работал до 1981-го. А потом что? Ушел на пенсию? Или его ушли?

Нужно было идти. Воздух в комнате стал тяжелым, спертым. Пахло старой бумагой и еще чем-то сладковатым. Может, плесенью. Может, временем.Он закрыл коробку с деньгами. Сунул в карман пальто конверт с купюрами. Фотографию Веры положил в записную книжку. Бобину № 2 оставил на магнитофоне.

Алексей пошел прямо к машине. Шаг. Второй. Третий. Он не знал, зачем идет. Просто ноги сами несли. Страха не было. Была злость. Кто эти люди? Почему они следят? Чего ждут?Он погасил свет. Вышел в коридор. Запер дверь на длинный ключ. Проверил входную дверь. Запер на все три оборота. Спустился по лестнице. Во дворе все так же падал снег. «Москвич» с провалившимися колесами стал похож на белый холмик. У арки стояла «Волга». Темно-синяя. Двигатель работал. Выхлопной пар поднимался вверх и смешивался со снегом. За рулем сидел тот же человек в шляпе. Или другой. Не разобрать. Стекло было запотевшее, мутное.

Человек поднял руку. В руке был бумажный стаканчик с кофе. Он сделал глоток. Потом опустил стекло на пару сантиметров.Он подошел к водительской двери. Нагнулся, чтобы заглянуть в салон. Стекло было мутное, но сквозь запотевание он увидел лицо. Обычное лицо пожилого мужчины. Усы. Очки в тонкой оправе. Тот самый человек из метро. С газетой «Вечерняя Москва». Человек повернул голову и посмотрел прямо на Алексея. Взгляд был спокойный, усталый. Как смотрят врачи на пациента, который задает слишком много вопросов.

— Потому что вы — его копия. Вы так же слышите то, что между словами. Вы так же забываете свое имя к вечеру. И вы так же не сможете стереть ту, кого полюбите. А это приговор, Алексей Иванович. Для чистильщика — приговор.— Алексей Иванович, — сказал он. Голос был глухой, прокуренный. — Вы бы шли домой. Холодно. А деда вашего мы уважали. Он был лучший. Не позорьте его глупостями. — Кто вы? — спросил Алексей. — Никто. Просто сторож. Охраняю то, что осталось. — От кого? — От вас, Алексей Иванович. От вас в первую очередь. Вы же внук. Вам положено искать. Но не положено находить. Так устроено. Дед ваш знал. Потому и спрятал все в комнате без окон. Думаете, он боялся, что мы придем? Нет. Он боялся, что придете вы. — Почему?

«Волга» тронулась с места мягко, без пробуксовки. Выехала из арки на Петровку и растворилась в снежной пелене.Человек допил кофе, смял стаканчик и бросил его на пассажирское сиденье. Стекло поползло вверх, отрезая салон от улицы.

Он слышал это. Вчера. Но не придал значения. Списал на помехи.Алексей остался стоять у арки. Снег падал на плечи, на шапку, таял на лице. Он смотрел на пустую дорогу. Слова сторожа крутились в голове. «Вы так же слышите то, что между словами». «Вы так же забываете свое имя к вечеру». Что значит «между словами»? Он вспомнил первую пленку. Голос деда. Там, где он говорил «Вы шли через парк Горького. Был дождь», был еще какой-то звук. Еле слышный. На грани восприятия. Фон. Не шум пленки. Что-то другое. Как будто кто-то шептал под основным текстом. Второй слой. Частота, которую слышит не ухо, а что-то другое внутри головы.

Это был не гипноз. Это было что-то другое. Что-то, чему не учили в институтах. Что-то, что передавалось по крови.Теперь он понял. Дед не просто стирал память словами. Он записывал на пленку два трека одновременно. Один — для сознания. Второй — для подсознания. Для того, что «между словами». И слышать это могли только такие, как он. Такие, как дед. Такие, как сам Алексей.

Если это вообще можно было остановить.Он повернулся и пошел к метро. Снег скрипел под ногами. В голове звенело. Ему нужно было найти Веру. Старую женщину, которая помнила нож и добрые глаза. Она была единственным человеком, который мог объяснить, что с ним происходит. И как это остановить.

Где-то здесь, сорок лет назад, женщина по имени Вера покупала молоко и хлеб для человека, который стирал память другим. И ждала его у входа. Всегда ждала.В метро он сел в угол вагона. Закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла картинка: женщина с ромашками на фоне реки. Лето. Солнце. И голос деда: «Я ошибся только с ней. Потому что не смог». Поезд качало. Люди входили и выходили. Объявляли станции. На «Киевской» он открыл глаза. Кольцевая. Переход на Филевскую линию. Толпа. Он встал и вышел. Поднялся по эскалатору. Вышел в город. Снег все падал. Киевский вокзал возвышался серой громадой с часами на башне. Стрелки показывали полдень.

Алексей постоял у вокзала минут десять. Потом развернулся и пошел обратно в метро. Искать старуху в десятимиллионном городе, зная только имя и примерный год рождения, было безумием. Но другого пути не было. Провалы в памяти становились чаще. Сегодня утром он забыл, какой день недели. Пришлось смотреть в телефоне.

Он ехал домой и думал о том, что сказал сторож в «Волге». «Дед ваш боялся, что придете вы». Значит, дед знал, что наследство — это не только ключи от квартиры и пачки денег. Это еще и болезнь. Это еще и способность слышать шепот под словами. Это еще и охота, которая начнется, как только он сунет нос в архив.

Он полезет глубже. Он уже решил.Охота уже началась. «Волга» у арки была предупреждением. Сторож с газетой — наблюдателем. Они не трогали его. Пока. Они ждали, что он сделает дальше. Испугается и бросит? Или полезет глубже?

Сегодня он объедет их все.Дома он достал из кармана записную книжку деда. Раскрыл на странице, где был адрес: «Аптека. Круглосуточно. Врач Соколова». Аптека. Врач. Может, она еще работает. Может, она знала деда. Может, она знает, где Вера. Он посмотрел на часы. Половина первого. День только начинался. Он налил себе чаю. Сел за стол. Открыл телефон, набрал в поиске: «Аптека круглосуточно Соколова Москва». Поисковик выдал три адреса. Один на Таганке, один в Измайлово, один на Бауманской. Он записал все три в блокнот. Допил чай. Встал. Оделся.

Алексей вышел из дома и захлопнул за собой дверь.За окном все падал снег. Густой, белый, бесконечный. Он заметал следы, машины, крыши, прошлое. Но не память. Память нельзя замести снегом. Ее можно только стереть. Или спрятать в коробку из-под обуви на нижней полке замурованной комнаты.

Врач Соколова

Аптека на Таганке оказалась закрыта. На двери висел лист ватмана, приклеенный скотчем. На нем фломастером было выведено: «Ремонт. Откроемся через месяц». Буквы расплылись от сырости. Месяц тянулся, судя по состоянию бумаги, уже полгода.

Алексей постоял у двери, заглянул сквозь пыльное стекло внутрь. Пустые полки. Перевернутый стул. Рулон обоев в углу. Никакой Соколовой здесь не было и быть не могло.

Он сел в троллейбус и поехал в Измайлово. Снег за окном то усиливался, то слабел. Город тонул в белой каше. Люди на остановках топтались, поднимали воротники, прятали лица в шарфы. Все спешили укрыться.

Вторая аптека работала. Маленькое помещение в цокольном этаже хрущевки. Пахло лекарствами и кошачьей мочой. За прилавком сидела женщина лет шестидесяти, крашенная в рыжий цвет. Она вязала шарф. Спицы мерно постукивали.

— Мне нужна врач Соколова, — сказал Алексей.

Женщина подняла глаза. Они были выцветшие, голубые, равнодушные.

— Я Соколова. Но не врач. Фармацевт. Рецепты не выписываю. Что болит?

— Вы знали Тихонова Ивана Степановича?

Спицы остановились. Женщина посмотрела на Алексея внимательнее. Потом перевела взгляд на дверь, за его спину. На улице никого не было. Только снег.