Максим Козлов – Архив спящих (страница 2)

И подпись. Размашистая, чернильная. Рядом еще одна. Врача. И печать треугольная.Алексей почувствовал холод в кончиках пальцев. Он поднес руку к лампе на столе, хотел включить, но вспомнил, что она не горит. Света фонарика телефона хватало только на стол и бобины. Углы комнаты тонули в густой, почти осязаемой тьме. Там, в темноте, лежали папки. «Секретно». «Хранить вечно». «Снять копию запрещено». Он встал. Ноги затекли. Он подошел к стеллажу с папками. Провел пальцем по корешкам. Пыли не было. Дед убирался здесь перед смертью. Знал, что уходит. Папка под номером 1. Год 1965. Он вытащил ее. Внутри — машинописные листы на папиросной бумаге. Слепой шрифт, буквы прыгают. «Акт о проведении сеанса психокоррекции... Объект: Беляев П. С., машинист электродепо... Увидел транспортировку спецгруза в тоннеле метро в неустановленное расписанием время... Рекомендовано: полное замещение эпизода воспоминанием о поломке состава и длительном ожидании в темноте... Исполнитель: Тихонов И. С. Подпись».

Он жив еще? Наверное, уже нет. Ему тогда было сорок. Сейчас было бы сто. Но дело не в нем. Дело в том, что делал дед.Алексей перевернул страницу. Внутри лежала фотография. Маленькая, черно-белая, с волнистыми краями. Мужчина лет сорока, в ватнике, стоит на фоне кирпичной стены. Лицо спокойное. Глаза пустые. Сзади надпись карандашом: «Беляев П. С. После сеанса. 12.02.65».

Под столом, приклеенная скотчем к нижней стороне столешницы, висела записная книжка. И пистолет.Алексей вернул папку на место. Рука дрогнула, и он задел соседнюю коробку с бобинами. Коробка упала. Пленка размоталась, коричневой змеей выскользнув на пол. Алексей чертыхнулся, нагнулся. И замер.

Адреса. Телефоны. Шифры. На последней странице, выведенное каллиграфическим почерком деда, стихотворение. Или инструкция:Он оторвал скотч. Книжка была в коленкоровом переплете, с замусоленными уголками. Алексей раскрыл ее.

Не верь тому, кто помнит всё».«Кто в дом войдет без стука, Тому не слышать звука. Кто старый сон встревожит, Тот спать уже не сможет. Смотри на свет сквозь воду, Узнаешь всю погоду. Ищи не там, где слышно, А там, где вовсе тихо. Вера. Нить. Внук. Обрыв.

Он не взял пистолет. Он положил его обратно под стол и приклеил скотчем. Но записную книжку сунул во внутренний карман пальто.Пистолет был старый. «ТТ». Вороненый ствол, накладки на рукояти потерты до желтизны. Магазин полный. Восемь патронов. Маслянистые, тяжелые.

Алексей стоял в темноте, слушая, как стучит сердце. Стучало оно гулко, отдавая в виски. Провалы. Дед написал про провалы. Он вспомнил утро вторника. Он проснулся, пошел на кухню варить кофе. А потом оказался в метро, на станции «Киевская», и не помнил, как проехал семь остановок. Списал на усталость. На смерть деда. На стресс.Он выключил магнитофон. Лампа индикатора погасла. Комната погрузилась в абсолютный мрак. Только прямоугольник двери в коридор серел далеким светом с лестничной клетки.

Теперь он понял. Это началось. Наследство.

Он закрыл дверь на ключ. Долго возился с замком, потому что руки слушались плохо. Вышел из квартиры, проверил, заперта ли входная дверь. Три оборота. Спустился по лестнице. Во дворе было пусто. Мусорные баки переполнены. Ветер гонял обрывок газеты.

За рулем сидел человек. В шляпе. Он не смотрел на Алексея. Он курил, стряхивая пепел в приоткрытое окно. Но Алексей знал, что человек его видит. Краем глаза. Как видят охотники дичь, не поворачивая головы.Алексей поднял воротник пальто. Пошел к арке, ведущей на Петровку. У выхода из арки стояла машина. «Волга» ГАЗ-24. Темно-синяя, почти черная. Номер грязный, заляпанный намеренно. Двигатель работал. Из выхлопной трубы в холодный воздух поднимался белый пар.

Он знал, что вернется в ту комнату завтра. Ему нужно было найти пленку номер два. Ему нужно было узнать, кто такая Вера. И почему дед, который умел стирать память всем, не смог стереть её себе.Он прошел мимо. Не ускоряя шаг. Руку в кармане сжал на записной книжке деда. Угол коленкора врезался в ладонь. «Волга» не тронулась с места. Она осталась стоять у арки, урча мотором. Алексей свернул за угол, к шумной улице. Только там он выдохнул. Пар изо рта смешался с выхлопными газами троллейбусов.

Он не мог ей сказать. Пока не мог.Над городом висел низкий, свинцовый закат. Такой бывает только в ноябре, когда снег еще не выпал, но уже обещает. Он сел в троллейбус. В салоне пахло мокрой одеждой и перегаром. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от матери: «Ты где? Поминали в 4. Тебя нет». Он написал: «Был у нотариуса. Еду».

Алексей подумал о людях, лежащих в «Архиве» на катушках. Они тоже думают, что помнят свою жизнь. Но их жизнь — это кленовая ветка вместо ножа, дождь в парке вместо выстрела, поломка поезда вместо спецгруза в тоннеле. Они спят с открытыми глазами всю жизнь. И даже не знают об этом.Троллейбус дернулся и поехал в сторону Садового кольца. За окном мелькали витрины и мокрые лица прохожих. Все они помнили сегодняшний день. Вчерашний. Свои долги, свои обиды, свои радости.

«Это не болезнь. Это наследство», — вспомнил он строку из письма.Он снова почувствовал, как внутри черепа что-то сдвигается. Легкое, почти неуловимое головокружение. Словно кто-то взял и вырезал кусочек реальности лезвием, склеив края пленки скотчем. Мир стал на секунду плоским и серым. Потом краски вернулись. Троллейбус стоял на светофоре. Он не помнил, как они проехали Тверскую. Пять минут жизни исчезли.

Он должен был узнать все. Иначе в один прекрасный день он проснется в незнакомом городе и не вспомнит, кто он такой. Или еще хуже — вспомнит чужую жизнь, которую вложили ему в голову, пока он спал.Рука в кармане сильнее сжала записную книжку.

Где-то там, в лабиринтах Петровки, в замурованной комнате без окон, тихо гудел остывающий трансформатор магнитофона «Тембр-2М», ожидая, когда внук чистильщика вернется, чтобы нажать на «Пуск» во второй раз.За окном троллейбуса зажглись первые фонари. Их желтый свет отражался в лужах на асфальте. Город готовился к ночи.

Молоко на пленке

Алексей проснулся в пять утра. Сам. Без будильника. В голове звенела пустота, какая бывает после долгой бессонницы, хотя спал он часов шесть. Сны не помнил. Вообще. Будто выключили свет и снова включили.На следующий день пошел снег. Он падал крупными, тяжелыми хлопьями, оседал на проводах и карнизах, глушил звуки. Город стал тише. Только шины машин шуршали по мокрой каше на асфальте.

На столе лежала записная книжка деда. Коленкоровая обложка чуть намокла от вчерашнего снега, уголки загнулись. Алексей раскрыл ее на первой странице.Он лежал и смотрел в потолок. Потолок был белый, с трещиной в углу. Трещина шла от люстры к окну, как русло пересохшей реки. Он смотрел на нее каждое утро уже семь лет. Но сегодня она показалась ему другой. Более резкой. Более темной. Он встал. Прошел на кухню. Включил чайник. Налил воды из-под крана. Вода была холодная, пахла хлоркой.

И снова записи. Но уже другой рукой. Женской. Буквы круглые, старательные, с наклоном влево. Так пишут левши, которых переучивали в школе.Почерк был разный. Не только деда. Первые десять страниц — адреса и телефоны. Написано четко, с нажимом. «Склад № 4. Петровка, 17. Семеныч». «Аптека. Круглосуточно. Врач Соколова». «Гараж. Смена шин. Дядя Коля». Дальше шли шифры. «Объект 12-Г. Сеанс 4. Сопротивление высокое». «Объект 19-Д. Регрессия до 1943 года. Опасно». Потом пустые страницы.

«Ваня. Молоко купила. Хлеб тоже. Буду ждать у Киевского в шесть. Вера».

Это было не «объект». Это было что-то другое.Алексей перечитал трижды. Вера. Та самая. Объект Сомова Вера Андреевна. 1943 года рождения. Женщина, которой дед стирал память в 1976-м. И она ждала его у Киевского вокзала. Покупала ему молоко и хлеб.

Он пил чай и смотрел в окно. Во дворе дворник в оранжевом жилете скреб лопатой асфальт. Снег все падал и падал, и работа его была бессмысленной. Через час снова наметет.Чайник закипел и выключился с громким щелчком. Алексей вздрогнул. Налил кипяток в кружку с пакетиком чая. Чай был дешевый, пыльный, сразу окрасил воду в темно-коричневый.

Нужно было ехать на Петровку. Нужно было слушать вторую пленку. Но сначала — мать. Вчера он соврал ей про поминки. Сегодня она позвонит снова.

Он положил трубку.Он набрал ее номер. Гудки шли долго. Потом щелчок. — Да, Леш. — Мам, привет. Прости за вчера. Задержался у нотариуса. Дед оставил... бумаги кое-какие. Квартиру старую на Петровке. Надо разобрать. — Какую квартиру? — голос у матери стал острым. — У него не было квартиры на Петровке. Он всю жизнь на Кутузовском прожил. Сначала с нами, потом один. — Была. Довоенная. Он ее не продавал. Мам, ты знала, что дед работал не бухгалтером? Пауза. Длинная. Слышно было, как на заднем плане у матери шипит радио. Старая «Спидола» на кухне. Она не выключала ее никогда. — Он был бухгалтером. В тресте столовых. Потом в ЖЭКе. Пенсия у него была восемьдесят два рубля. Я сама документы на похороны оформляла, видела трудовую. — Трудовая книжка может врать. — Леша, что ты несешь? Какая трудовая? Дед был тихий человек. Всю жизнь в цифрах. Ты сам знаешь. Он тебя учил считать на счетах. — На счетах, — повторил Алексей. — Да. На счетах. Он помнил. Деревянные костяшки, потемневшие от времени. Дед сажал его на колени и говорил: «Смотри, Лешка. Это единицы. Это десятки. Это сотни. А это — ноль. Ноль — самое важное. Ноль — это пустота. С нее все начинается». — Ты какой-то дерганый, — сказала мать. — Смерть деда на тебя так подействовала? Ты с ним и виделся-то раз в год. — Нормально все. Я просто устал. Разберу квартиру и успокоюсь. — Там осторожно. Дома старые, проводка гнилая. Смотри не суйся куда не надо. — Хорошо, мам.