Максим Кантор – Чертополох и терн. Возрождение Возрождения (страница 77)

Понятно, что речь идет о другой революции, не о сословной революции Робеспьера – Дантона и не о революции политической Наполеона; но о революции иного характера. Если Делакруа совершил сущностную революцию в искусстве, мы перемену должны опознать не по привычным «героям», непременно появится новый тип человека. Байрон уже погиб, Риего повесили, по Франции прошли казни бунтовщиков, вольнодумцы читают Беранже и Прудона, в Париж переезжает Гейне, Георг Бюхнер пишет «Смерть Дантона», Шопен пишет во Франции революционные этюды, а Жорж Санд социалистические романы, Бальзак язвительно анализирует Сен-Жерменское предместье, Огюст Бланки готовит красный флаг, Стендаль описывает динамику сознания бонапартиста, великий утопист Филиппо Буонарроти пишет памфлеты – как можно уклониться от обсуждения общества? С некоторыми из вольнодумцев Делакруа поддерживает отношения, светские, разумеется. Уклониться от проблем общества кажется сегодня нереальным. Мэтр уклонился.

В то самое время, как Делакруа пишет «Взятие Константинополя крестоносцами» и «Охоту на львов в Марокко», появляются «Экономические рукописи 1844 года» Карла Маркса, а когда Делакруа пишет натюрморты с букетами, публикуется важнейшая работа «18-е брюмера Луи Бонапарта».

Племянник Бонапарта, свергнув ненавистного народу «монарха банкиров», воззвал к призраку великого Наполеона и духу революции одновременно. То был уже третий раз, как людей звали на баррикады во имя «свободы»; подобно тому, как российская интеллигенция всякий раз заново пьянеет во время очередной оттепели, европейские вольнодумцы были не вполне трезвы в 1848, революционном году. Делакруа предпочел рисовать букеты в имении, баррикад уже больше не рисовал. «История повторяется дважды, – говорит Маркс вслед за Гегелем и добавляет: – один раз как трагедия, другой раз в виде фарса» – имея в виду контраст Наполеона и его племянника. Теперь мы знаем, что одного повторения недостаточно – «оттепели» регулярны, а тиранические освободители не переводятся.

Искусство метрополии никогда не цвело бы столь пышно, если бы финансовое положение монархии «короля-гражданина» этого цветения не позволяло; президент вольной Франции продолжил его дело. Монетизация революции – одна из привилегий либерального сознания. Экономисты подробно описывают, как амеба Сен-Жерменского предместья растет и пухнет, пожирая революцию: наполеоновские военные расходы потребовали дополнительного выпуска британских ценных бумаг. «С 1793 по 1815 г. государственный долг Великобритании вырос в три раза и достиг 745 млн фунтов, в два раза превосходя общий объем производимой продукции. Вызванная войнами нестабильность в Европе привела к снижению цены консолей. В феврале 1792 г. одна 3 % облигация номиналом 100 фунтов продавалась за 96 фунтов, в 1797 г. ее цена была менее 50 фунтов, а накануне решающей битвы с Наполеоном при Ватерлоо – около 60 фунтов» («Рынок ценных бумаг XVIII века», С. Мошенский).

«Но разве величие коммерции уступало величию Наполеона? И разве английские купцы, взявшие на откуп Европу, не сломили сопротивление колосса, который угрожал их лавкам?» (Бальзак, «Депутат от Арси»).

Ротшильд (барон Нусинген у Бальзака) скупает огромное количество ценных бумаг по низкой цене, прежде чем известие о победе Веллингтона достигло Англии, заработав на этом 135 млн фунтов. Это – нормальные будни Сен-Жерменского предместья.

«Экономистам уже была знакома та особая неизвестная в Средние века форма тирании, что называется демократическим деспотизмом. Общество лишено иерархии, сословного деления, определенных званий, народ состоит из почти схожих между собой и почти равных индивидов, и эта бесформенная масса признается единственным законным сувереном, которого заботливо ограждают от всех возможностей, позволивших бы ему управлять собою или контролировать свое правительство. Над народом – единственный его представитель, уполномоченный делать все от имени народа, не спрашивая у него совета. Контроль над этим уполномоченным принадлежит неоформленному общему разуму, остановить его действия способна только революция, но не законы, ибо подчинен народу он только юридически, фактически же он – безраздельный владыка» (А. де Токвиль, «Старый порядок и революция»).

Так родилась «финансовая аристократия», пользуясь определением Гейне (см. «Лоренс Борн»), и родилась она из революции и пользуясь ее трудом. Что касается Франции, то после революции 1830 г., которую воспел Эжен Делакруа, дела концессий шли в гору. Компании, созданные в Алжире, приступили к разработке природных ресурсов страны (угля, фосфоритов, металлических руд). Это не отражено на очаровательных акварелях Делакруа, но Алжир стал важнейшим рынком сбыта и источником дешевого минерального сырья. Натуральное хозяйство Алжира превращено в товарное, сопровождался этот процесс войной, дискретно война длилась сорок лет.

Именно в это время в «Философских и экономических рукописях 1844 года» рождается понятие «отчужденного труда». К Делакруа и к эстетике XIX в., явленной в его лице, – этот процесс революций/денежных эмиссий/демократизации/либерализма и труда – имеет прямое отношение.

В известном смысле творчество Делакруа представляет собой «отчужденную революцию» – это свободолюбивая стихия (в данном случае – стихия живописи), отчужденная от тех мотивов, которые могли бы инициировать революцию. «Труд, – как пишет Маркс, – производит не только товары: он производит самого себя и рабочего как товар, притом в той самой пропорции, в которой он производит вообще товары». Любопытно, что в ту пору как Маркс пишет эти строки, производство «революции» становится таким же внятным трудом, как труд мануфактурный. До XIX в. понятия «профессиональный революционер» не существовало, и свободолюбие проявлялось в художниках, ораторах, писателях, философах в дополнение к их основной профессии. Но с той поры, как общество ставит производство революций и партий на поток, «революционер» делается такой же профессией, как парикмахер или адвокат. На первом допросе двадцатишестилетний Огюст Бланки на вопрос о профессии ответил: «Я – пролетарий», а когда полицейский офицер заявил, что это не профессия, Бланки уточнил: «Не профессия? Да ведь этим занимается тридцать миллионов французов, лишенных политических прав». Бланки занят производством революции, производством свободы, и востребована эта профессия в большей степени, нежели любая иная. Постнаполеоновский век – век революций и контрреволюций, преобразований революций в конституции, отрицание старых и утверждение новых революционных проектов – и в эту эпоху «революция» становится, как и мануфактурный труд, тем занятием, которое воспроизводит само себя. Революция производит революцию – это уже отлично показал Наполеон и так называемые наполеоновские войны, но мало того, революция производит «революционера» в той же степени, в какой труд производит пролетария; вырабатывается тип гражданина, обеспокоенного процессом перемен общественной организации, встроенного в perpetuum mobile социального процесса. Таким продуктом «революции» является Огюст Бланки, воплощение революции не как результата трудов, но как процесса.

И в этот самый момент происходит знаменательное событие – отчуждение «свободы» (то есть желаемого продукта революции) от самого революционера, производящего этот продукт. Маркс, рассуждая об отчуждении труда, пишет следующее:

«Отчуждение рабочего в его предмете выражается в том, что чем больше рабочий производит, тем меньше он может потреблять; чем больше ценностей он создает, тем больше сам он обесценивается и лишается достоинства; чем лучше оформлен его продукт, тем более изуродован рабочий; чем культурнее созданная им вещь, тем более похож на варвара он сам; чем могущественнее труд, тем немощнее рабочий; чем замысловатее выполняемая им работа, тем большему умственному опустошению и тем большему закабалению природой подвергается сам рабочий». Это лишь первое из рассуждений в цепочке понимания того, как отчуждается труд от производителя. Это положение Маркса давно стало хрестоматийным в анализе капиталистического производства.

Интересно иное: это положение Маркса точно описывает процесс мутации европейской эстетики XIX в. Чем активнее производящий свободу революционер производит этот абстрактный продукт «свобода», тем менее он сам пригоден для пользования конкретной свободой. Тот, кто производит свободу, не имеет возможности пользоваться продуктом своей деятельности. Огюст Бланки не выходит из тюрем (провел в тюрьмах двадцать семь лет), Оноре Домье, реальный художник сопротивления и коммунар, слепнет и умирает в нищете, Байрон умирает в Греции, перестав быть поэтом, но став революционером взаправду. В то же время производство революции, декларации свободы в самых разных вариантах и партийных прочтениях продолжают вливаться в общество неуклонно. Общество использует продукт «свободы», превращая «свободу» в театральные постановки, в салонный романтизм, в радикальный жест в искусстве. Когда Барбье обличает «светских львов в корсетах», что присвоили себе труды баррикадных боев, он прав лишь отчасти – светские львы пользуются продуктом «свободы», в то время как революционеры этот продукт производят. Эта эстетическая свобода – в известном смысле может быть понята как достижение революции – иное дело, к этому ли стремились прачки Домье и Огюст Бланки. Если бы рабочему Домье, тому, кто стоял на реальной, не театральной баррикаде, сказали, что он сражался за «Обнаженную в белых гольфах» Делакруа (Лувр) или за «Букет» кисти мэтра, – рабочий бы изумился; но правда в том, что Делакруа – именно пользуется продуктом свободы, его творчество – это воплощенная «свобода», парение, вихрь, отвага мазка и пылкость колорита.