Максим Канев – Северный ветер: Чужие руки (страница 3)

— Бате, — сказала она, глядя прямо перед собой в темноту.

— Что, дочка?

— Я поняла. Дед — как корни у нашего дома. А ты — как стены. И туман этот… он снаружи.

Юрка крепче сжал её маленькую, тёплую ладонь. Да. Туман — снаружи. А внутри — тепло печи, мудрость отца, тихая сила матери, смех дочери и спокойная уверенность жены. Его новая шкура, тяжёлая и неудобная, была этими самыми стенами. И ради того, чтобы внутри было тепло и светло, он будет их нести. Как носят свой дом. Как носят свою правду. Утро началось не с тумана, а с пронзительного, хрустального звона — это Машка, высунувшись в сени, стучала ложкой по промёрзшему краю деревянного ушата. Юрка проснулся от этого звука, и первое, что ощутил — не привычную свинцовую усталость, а странную, почти забытую лёгкость в мышцах. Вчерашние слова отца, тяжёлые и мудрые, как булыжники, уложились куда-то глубоко, образовав нечто вроде твёрдой почвы под ногами. Он потянулся, кости хрустнули с удовлетворительным звуком.

В избе уже гудело жизнью. Люба, стоя спиной к нему у печи, мешала в чугунке что-то густое, дымящееся паром. Запах жареной ржаной муки, топлёного масла и цикория — «утренний кофе» бедняков — наполнял горницу. Алёнка, уже одетая, аккуратно заправляла свою кровать у стены, а Машка, та самая, что будила ушат, теперь с визгом носилась вокруг стола, дразня кота Василия клочком мочала.

— Уснул, как сурок после спячки, — обернулась Люба, и в её глазах играли весёлые искорки. — Петро уже час как тут, в сенях мёрзнет, боится потревожить начальственное отдыхание.

Юрка фыркнул, сбрасывая с себя одеяло. Холодный воздух ударил в тело, заставив взбодриться.

— Какой там начальственный… — проворчал он, натягивая портки. — Пусть заходит, чего стесняется.

Дверь в сени тут же приоткрылась, и в проёме показалось румяное от мороза, улыбающееся лицо Петра. Младший брат вырос за эти годы, расправил плечи, но в его светлых, чуть раскосых глазах всё так же прыгала озорная, мальчишеская искра.

— Здравствуй, брат! — громко, с неподдельной радостью выпалил Пётр, переступая порог. На нём был поношенный, но тёплый полушубок, за спиной — старый, видавший виды бердан, а в руках он держал две пары лыж, связанные ремнём. — Выходной у тебя, говорила Люба. Не откажешься, думаю, по старой памяти, за рябчиком сходить? К свадьбе гостей кормить надо, а у нас, кроме солонины да крупы, маловато. Да и… — он чуть смутился, — соскучился я по лесным делам с тобой. Всё один да с отцом, а отец нынче больше советами руководит, чем вперёд ходит. Юрка почувствовал, как в груди что-то тепло и щемяще отозвалось. Этот порыв, эта простая мужская радость от совместного дела — вот чего ему так не хватало в конторе среди бумаг.

— А ружьё-то своё забыл? — спросил он, уже улыбаясь в ответ, кивая на отцовский бердан за плечом у брата.

— Моё-то… ствол заржавел, чищу, — махнул рукой Пётр. — Да и этот — верный. Тятя благословил. Говорит, с ним ты царя-глухаря в прошлом году упустил, так пусть теперь научишься попадать.

Старая история, произошедшая ещё до всей истории с Белым, уже не вызывала горечи, а стала семейной шуткой. Юрка лишь покачал головой.

— Ну, раз отец благословил… Ладно. Дай позавтракаю, соберусь.

Завтрак прошёл шумно и быстро. Машка тут же прицепилась к дяде Пете с расспросами про зверей, Алёнка тихо наблюдала, а Люба, положив перед Юркой миску с дымящейся кашей-затирухой, сказала просто:

— Смотрите, чтоб к сумеркам назад были. И Петро, ты за ним смотри — он от бумаг отвык, в сугробе запросто увязнет.

— Будет исполнено! — с комической серьезностью отрапортовал Пётр, отчего Машка залилась звонким смехом.

Сборы были недолгими. Юрка, надевая старую, просмоленную малицу, ощутил знакомый, родной вес промысловой одежды, запах дыма и леса, въевшийся в кожу. Он взял свой собственный карабин — лёгкий, верный, не раз выручавший. Проверил, туго ли набит патронташ. Ощущения были странными: будто надел не просто одежду, а часть самого себя, оставленную три года назад.

Они вышли во двор. Ночь сковала землю крепким, прозрачным настом, снег хрустел под ногами звонко, по-праздничному. Туман почти полностью рассеялся, небо было чистым, жидким, бледно-голубым, и от этого всё вокруг казалось вырезанным из хрусталя — почерневшие избы, заиндевевшие деревья, синяя даль леса за рекой.

— Куда думаешь? — спросил Юрка, прилаживая лыжи.

— На старуху-ель, что у Чёртова озера, — оживлённо ответил Пётр, уже вставляя палки в ремни рукавиц. — Там на днях следы видел, целая табунка рябков кормилась. И глухарь, кажись, один похаживает, старый, матёрый. На слух брал.

— На слух — это хорошо, — одобрительно кивнул Юрка. — Но помнишь, что отец говаривал?

— «Видеть мало, надо быть готовым», — как отрезал Пётр, и в его голосе прозвучала не зубрёжка, а настоящее понимание. — Помню. Не подведу.

Дорога на озеро шла сначала по деревенской улице, потом через поле, уже припушенное первым снегом, и наконец — в густой, молчаливый ельник. Лыжи мягко шуршали по насту, дыхание стелилось густыми облачками. Шли молча, прислушиваясь к лесу. Для Юрки этот выход был больше, чем охота. Это было возвращение в язык, который он начал забывать. Он впитывал звуки: сухой треск ветки где-то справа (сойка или белка), лёгкий шелест падающего с ели снега, далёкий, почти неуловимый писк синицы. Глаза сами собой выхватывали знаки: свежий погрыз на осине — работа зайца, чёткий, двойной след куницы на открытом месте, уходящий под валежник.

Пётр шёл впереди, легко и уверенно, но не так, как когда-то сам Юрка — с бездумной удалью. Нет, в его движениях была уже взрослая, выверенная осторожность, умение читать местность. Он обходил буреломы, не ломился сквозь чащу, часто останавливался, прислушиваясь. Гордость за брата теплой волной накатила на Юрку. Мальчишка вырос. Стал настоящим таёжником. Через час хода они вышли к озеру — не большому, скорее, огромной лесной луже, теперь скованной первым, ещё тонким, темным льдом. У самой кромки воды, на берегу, возвышалась та самая «старуха-ель» — громадная, скрюченная временем и ветрами, с могучими, мохнатыми лапами, почти лежащими на земле. Под ней земля была усыпана хвоей и шишками, обронёнными клестами.

Пётр поднял руку, остановился. Юрка замер следом. Минуту, другую они просто стояли, растворяясь в тишине. И лес начал оживать. Сначала послышался тот самый, сухой, шелестящий звук — рябчик, перебирающийся по ветвям в глубине ельника. Потом ещё один, чуть левее. Пётр медленно, плавным движением снял с плеча ружьё, кивнул в сторону густых зарослей молодых ёлочек. Юрка ответил кивком: «Иди, я прикрою с фланга». Это был старый, отработанный ещё с отцом приём.

Охота началась. Она была не азартной, а сосредоточенной, почти медитативной. Юрка, затаившись за стволом старой берёзы, наблюдал, как Пётр движется — не прямо на звук, а по дуге, используя каждый пригорок, каждый куст как прикрытие. Его фигура то появлялась, то исчезала в серо-зелёной хвое. И вот — резкий, но негромкий выстрел, от которого с ближайшей ели осыпался иней. Через мгновение — второй. Потом тишина.

Пётр вышел на открытое место, держа в руках двух крупных, пёстрых рябчиков.

— Двое, — коротко, но с неподдельным удовлетворением в голосе сказал он. — Третий улетел, в чащу.

— Чисто взял, — похвалил Юрка, подходя. — Не спугнул. Вижу, наука отцовская не пропала.

Пётр улыбнулся, чуть смущённо.

— Теперь, брат, твоя очередь. Глухаря-то я только слышал. А взять… Тут уже твоя школа нужна.

Они обошли озеро, вышли на высокий, сухой бугор, поросший редкими соснами. Здесь, на припорошенной снегом земле, виднелись крупные, характерные следы — глухариные. Петя показал на них глазами. Юрка кивнул. Всё его существо, всё внимание сжалось в одну точку. Он снял лыжи, воткнул их в снег, дал знак брату оставаться на месте. Дальше была та самая, забытая за три года, почти священная процедура выслеживания. Каждый шаг — с оглядкой, с прислушиванием. Он не просто шёл — он стелился, становился частью пейзажа. Глаза выхватывали малейшие детали: обломанную на высоте груди ветку, клочок тёмного помёта на камне. Уши фильтровали шумы, отделяя ветер от возможного движения. И вот он — чуть слышный, скрипучий звук, будто кто-то осторожно сдирает кору. Знакомый до боли звук глухариного кормления.

Юрка замер, как влитый. Сердце билось ровно и сильно, но это был не тот слепой, оглушающий гул, что когда-то заставил его дрогнуть. Это был чёткий, рабочий ритм. Он медленно, миллиметр за миллиметром, повернул голову. В двадцати метрах, под разлапистой, низкой сосной, на земле, копошилась большая, тёмная, почти чёрная птица. Глухарь-токовик9. Старый, умный, с седыми перьями у клюва.

Юрка так же медленно поднял карабин. Приклад лег в плечо знакомо, как родная кость. Щека прильнула к холодной ложе. Весь мир сузился до мушки и массивной, тёмной груди птицы, ритмично покачивавшейся в такт клеванию. Дыхание замерло. Он поймал момент, когда птица на секунду застыла, насторожившись. Плавный выдох. Палец не дёрнул, а нажал — мягко, неумолимо.

Выстрел грохнул, разорвав лесную тишину. Глухарь дёрнулся, взметнулся на полметра и рухнул набок, сбив с ветки снежную шапку. Тишина вернулась, но теперь она была другой — полной, завершённой. Юрка опустил ружьё. К горлу подкатил комок. Он сделал это. Не просто добыл зверя. Он вернулся. Вернулся к себе. К тому парню, который умел читать тайгу и разговаривать с ней на одном языке. Пётр подошёл, его глаза сияли.