Максим Кабир – Маленькие и злые (страница 21)

Тьма из самых древних и беспросветных глубин выжидает.

*

На маленьком, камерном автовокзале никого. Не считая бывшей местной достопримечательности, старика из крошечной гнилой квартирки на окраине города, с гнилыми зубами, мутными глазами и мутными мыслями, ежедневно выдающего пророчества и невнятные предостережения. Кажется, его зовут Тармо. Когда-то он был популярен, но после случая в библиотеке, куда он заявился рассказать очередные бредни про злых духов и напугал с десяток детей, листающих веселые книжки, старика списали со счетов и перестали проявлять к нему интерес. Угас интерес — угас и сам старик. Только изредка его можно было встретить у автовокзала и ближайших магазинов, ошивающегося там в надежде нащупать и сдать пару бутылок или банок по десять центов.

Около автовокзала — отделение «Сведбанка», предваренное маленьким закутком с банкоматом. Настолько маленьким, что никто не ломится, если видит, что кто-то уже снимает наличные. Слишком тесно. Расмус скользит взглядом по старику и цокает языком: кто-то опередил его и заходит в закуток. Теперь придется ждать поблизости. Впрочем, обычно все разбираются с деньгами и картами довольно быстро.

— Странноватая погодка, не правда ли? — Тармо садится на скамейку и устремляет невидящий взгляд на супермаркет. Расмус дергается, отходит на шаг, нетерпеливо смотрит на все еще занятый закуток с банкоматом.

— Такое не каждый день находят, — продолжает старик.

Челюсти Расмуса плотно смыкаются, когда он понимает: Тармо говорит вовсе не о погодке, а о находке. О том, о чем говорят все в их маленьком прибрежном городке на две тысячи жителей. О том, с чем Расмуса никто не должен связать.

— Бедная девочка. Хорошо, что она вроде как ничего не поняла. Мать, конечно, в шоке, да и не только она, верно? — Старик поворачивает голову к Расмусу, чутко уловив его местонахождение, и застывает в ожидании ответа.

— Угу, — брякает Расмус.

«Я-то точно в шоке», — соглашается он.

— Кто-то думает на лесных животных, но на самом деле все знают правду. Правду, откуда этот ужас взялся, — неодобрительно качает головой Тармо.

«Да неужели», — мысленно фыркает Расмус. Банкомат наконец освобождается из плена толстенной продавщицы небольшого магазинчика, который расположен по пути к его дому. Она, в ярко-фиолетовом спортивном костюме, выплывает из закутка на улицу, сжимая под мышкой несуразный клатч со стразами. Кивает Расмусу, часто покупающему у нее хлеб, сыр, воду и кофе, и Расмус вежливо кривится в ответ, хотя его жутко раздражают — сейчас и всегда — ее старомодная советская укладка и слишком явные заигрывания с по большей части нетрезвыми покупателями. Фиолетовое пятно проплывает мимо, и Расмус делает шаг по направлению к банкомату, но старческий голос заставляет его остановиться:

— Вовсе не животные вытащили твое добро наружу.

В горле Расмуса застревает ком. Его добро?

— Извините? — поворачивается он к старику. Не может не повернуться. Не после того, что тот сказал.

— Не передо мной извиняться надо, не передо мной…

Расмус сжимает в карманах руки. Делает шаг обратно к старику.

— Какие-то проблемы?

Тармо смеется неустойчивым, диссонансным старческим смехом.

— Проблемы теперь у тебя, не правда ли?

— Ты знаешь, кто я?

— Зачем мне? А вот они знают. Они знают все.

Полиция, холодеет Расмус. Но в ту же секунду от сердца отлегает.

— Маалусам лучше не гадить, иначе сам окажешься в полном дерьме. В полном-преполном дерьмище. — Старик морщит нос, словно и правда чует вонь.

— Маалусы, ага, — глупо улыбается Расмус. Старик совсем поехавший. Ладно, главное, что не полиция.

— Это они вытолкнули наружу ту дрянь, что ты им закопал.

А вот это уже нехорошо. Расмус выдыхает.

Старик слепой и понятия не имеет, кто перед ним и как он выглядит. Он не представляет угрозы. Не надо его трогать, тем более пока полиция здесь. Он все равно ничего не сможет им рассказать, кроме какой-то бесовской сказки. У него нет и не может быть никаких доказательств. Может, он каждому прохожему это впаривает.

— Зря ты выбрал этот древний лес. Всем было бы меньше хлопот.

— Проспись, дедуля, — зло бросает Расмус. Ему совсем не смешно.

— Это я успею, — соглашается Тармо. — А вот тебе спать не советую. И так мало времечка твоего осталось…

— Заткнись, псих!

Расмус поворачивается и направляется к банкомату.

— Держись подальше от леса! — кричит Тармо, вцепившись пальцами в колени. Расмус от неожиданности наступает в лужу. Старик за спиной что-то бормочет, но Расмус больше не слушает. До него долетает лишь:

— …они очень не любят тех, кто убивает жив… — Тут старик заходится кашлем, и Расмус морщится оттого, что по спине у него почему-то пробегают мурашки.

Вскоре он уже за безопасной дверью, нажимает на кнопки автомата. «Я и не убивал животных, — думает он, забирая карточку из банкомата. — Не убивал животных».

«Потому что они очень не любят тех, кто убивает живых существ», — думает Тармо, повторяя и повторяя про себя — берегись, берегись, берегись, хотя и знает, что Расмусу уже не помочь. Да и надо ли? Он сам виноват.

Когда Расмус выходит на улицу, из подъехавшего таллиннского автобуса выгружаются пассажиры. Старика уже не видно.

*

Урчание под землей отдается легкими вибрациями на поверхности. Ближайший к лесу домик, маленький, деревянный, покрашенный морилкой, с красными оконными рамами, слегка вздрагивает — его обитатели, как обычно, решают, что недалеко проехал грузовик, и даже не смотрят в окно, садясь обедать. Урчание напоминает просыпающийся мотор, готовящийся к работе, — и они действительно готовятся к работе. Человек из дома у дороги сам назначил этот день — день, когда они выходят из своей размеренной подземной спячки. Не первый и не последний.

День, когда появляется муравейник, а иногда и несколько.

День могил.

*

Расмус сидит за библиотечным компьютером, на мониторе в режиме инкогнито открыт поиск. Расмус пялится в экран, словно не веря, что он действительно готов сделать это, потом все-таки набирает в строке «маалусы». Пока страница предательски медленно грузится, в читательском зале слышится шепоток. Просто обсуждение газеты или новостей, знает Расмус, но ему все равно кажется: смотрят не в газету, а на него, показывают на него пальцем, шепчут — это он, он, сын своего отца, это он во всем виноват. Страница загружается, и Расмус сглатывает слюну. Поворачивается, но никому до него нет ни малейшего дела. Ни до него самого, ни до того, что он сделал, ни до того, что он ищет в интернете. «Это уже паранойя», — думает Расмус.

Точь-в-точь как у папаши, услужливо подсказывает мерзкий отцовский тенорок в голове, как бы говоря: ну и ну, рановато что-то, недалеко же ты ушел.

Рука до боли сжимает компьютерную мышь. Была бы под рукой живая — от нее бы не осталось мокрого места, он бы сжимал ее все сильнее и сильнее, пока по ладони не потекли бы кровавые внутренности, пока пальцы не прошли бы сквозь шкурку, не разорвали бы маленькое сердце, как когда-то новость о том, что его отец — серийный убийца, разорвала сердце уже ему, Расмусу.

Поиск дает мало интересного. В основном информация одна и та же, отдающая неумелыми, наскоро состряпанными статейками для мифологических энциклопедий в мягких обложках и с потертыми рисунками. Изображений маалусов нет, потому что «тот, кто видел, как они выглядят, уже никогда не сможет об этом рассказать». Расмус пробегает текст глазами, но ничего, кроме сказочных мотивов, в нем не находит. «Хотя бы такие есть», — думает Расмус. Ни у него, ни у его отца мотивов не было вообще. Была только гнилая черная кровь, иссушающая, заставляющая жаждать, гореть, подчиняться инстинкту, а не воле. Инстинкту выживания. Так его отец и сказал на суде — я убивал, чтобы жить. И Расмус плакал, но не от сострадания к жертвам, а потому что теперь его отец не сможет убивать, а значит, не сможет жить.

Расмус ошибался. Отец, во-первых, прекрасно устроился в тюрьме, с неплохой кормежкой, прогулками и такими же ублюдками по соседству, а во-вторых, продолжал жить в нем, Расмусе. Именно поэтому Расмус медлил, не хотел убивать, не хотел доставлять отцу удовольствия, не хотел подчиняться его крови, его тьме, не хотел быть похожим на него. Но все-таки убил, и в первый же раз зарвался, заупивался собой, и в итоге накосячил и заработал паранойю. Неудачник. Истинный сын своего отца.

Прошлой ночью Расмус спал отвратительно, постоянно просыпаясь в поту, уверенный, что его закапывают заживо, чувствуя какие-то вибрации под кроватью, поэтому сейчас ему до боли требуется кофеин и глазные капли. И то и другое можно найти дома, но Расмусу совершенно не хочется туда возвращаться. Он знает — если вернется, то закроется там наглухо, и там же, в этой бетонной коробке у дороги, просто сойдет с ума, ожидая, когда полицейские постучат в дверь. Но сидеть в библиотеке опасно, потому что больше всего Расмусу, наперекор здравому смыслу, хочется найти и перечитать темы про арест его отца: как поймали, на чем попался, как вел себя на допросах. Расмус морщится от резкой головной боли и выключает браузер.

На улице свежо и светло, и это немного приводит его в чувство, вытаскивает из мутно-грязных глубин, куда он успел провалиться за последний час. Даже желудок напоминает о своей неуплаченной дани. Расмус идет в продуктовый с опаской, от души желая не встретить безумного старика Тармо, ни сегодня, ни когда-либо еще.