Максим Кабир – Маленькие и злые (страница 15)

Как только закрылись двери и учитель оказался в полутьме коридора, голоса в комнате тут же стихли. Тишина показалась Песецкому кромешной и обволакивающей. Он постоял, прислушиваясь, но не услышал ни звука из-за закрытых дверей. Ни голосов, ни шарканья обуви по паркету, ни скрипа кресел, ни звона бокалов. Складывалось ощущение, что его недавние собеседники просто сидели на своих местах, молча и неподвижно.

Решив не забивать пьяную голову лишними мыслями, Песецкий побрел по коридору, смутно помня дорогу к своим покоям. Отметив, что напился сильнее, чем думал поначалу, учитель молился, чтобы не попасться в таком непристойном виде на глаза обитателей дома. Хорошее же впечатление он произведет в первый день. Но, к счастью, коридоры и залы были пусты, безлюдны и погружены в темноту. Будто необитаемы. Который вообще час, спрашивал он себя. Во сколько здесь, интересно, ложатся спать?

Шаркая заплетающимися ногами, спотыкаясь на поворотах и цепляясь за стены, учитель кое-как добрел до своей комнаты и с удивлением обнаружил возле двери маленькую пухлую фигурку Батлейщика. Карлик стоял ровно, будто по стойке смирно, подняв к Песецкому круглое детское личико.

— Мы так и не успели толком поговорить, пан учитель, — тонко пропищал он.

Песецкий лихорадочно соображал, как смог Батлейщик на своих коротких ножках добраться сюда быстрее него. Наверняка в особняке есть множество обходных путей. В голове учителя нашлось мало вразумительных ответов, поэтому он лишь кивнул, соглашаясь.

— Я вижу, вы немного смущены мои присутствием в этом доме, пан учитель. — Коротышка не выглядел пьяным, наоборот, стоял ровно и твердо, его лицо в полутьме коридора, казалось, едва светилось призрачным лунным светом. — Дело в том, что Томаш, то есть пан генерал, мой давний друг. Не буду вдаваться в подробности наших отношений, скажу лишь, что порой у меня складывается ощущение, что мы с супругой знакомы с этой семьей всю нашу жизнь.

— Супругой? — Учитель спохватился: — Прошу прощения, это не мое дело.

— Не стоит, пан учитель, не смущайтесь. Мы с вами взрослые люди, давайте называть вещи своими именами. Вы явно выпили лишнего, а я навязываюсь к вам с разговорами. Мой вид говорит, что вряд ли такой… как я, имеет особый успех у женщин. Но моя супруга, моя милая Агата, это святая женщина. Это все, что у меня есть, самое ценное. Она мой ангел, моя госпожа, мой господь, моя богиня. Она создала меня, сделала тем, что я есть сейчас.

Удивленный и немного смущенный таким откровенным разговором, Песецкий проникся некоторой симпатией к Батлейщику, которого, видимо, потянуло на полуночные беседы.

— Мой господь не дал мне красоты или стати, но наделил жизнью и любовью самой прекрасной женщины на свете. А еще умом и прозорливостью. Я богат, пан учитель, сказочно богат, скрывать не буду. И, помня былые времена, решил выручить моего друга в его непростое время. Я выкупил у Пекосей поместье Ялины, теперь оно мое. Но пан генерал с семьей будут жить здесь сколько потребуется, пока они снова не встанут на ноги. Я говорю это к тому, чтобы у вас не было неправильных мыслей насчет положения дел в этом доме. Я знаю, что в округе говорят разное про меня с моей милой Агатой и про пана генерала с семьей. От слухов и сплетен не уйти, но я хочу, чтобы понимание было у всех, кто живет под этой крышей. Мы все здесь одна большая семья, пан учитель. Мой господь не дал нам с Агатой детей, поэтому дети пана генерала для нас как родные. И я не пожалею ничего, чтобы у них было все лучшее. Я надеюсь на вас, пан учитель. Я могу на вас рассчитывать?

— Конечно, пан Батлейщик, — Песецкий пытался сдержать дрожь в голосе, — конечно.

Оказавшись в уединении, темноте и тишине своей комнаты, учитель разделся и завалился спать. Он не слышал, как за дверью быстро протопали чьи-то маленькие ножки. Как дверь тихонько открылась, и пара стеклянных, чуть светящихся в темноте глаз, внимательно посмотрела на спящего человека.

*

Во сне учитель видел некое подобие каравана. Вереница людей, то ли невольников, то ли пленных, медленно брела по каменистой пустыне. Вокруг простирались руины строений причудливых форм и неописуемых размеров, царство разрухи и упадка. Люди шли цепочкой друг за другом, связанные за шеи невесомой, но прочной нитью. Путы невозможно было разорвать, они лишали воли.

На камнях восседали куклы, которые молча и безучастно следили за бредущими людьми. Лицо каждой игрушки выражало только одну эмоцию: грусть, радость, гнев, ненависть, похоть, безумие. Маленькие костюмчики износились, пропитались пылью, истлели и изорвались, открыв бледную кукольную плоть. Под нею просматривались тонкие косточки, которые могли принадлежать как мертвым птицам или мелким зверькам, так и детям.

Вел процессию пухлый карлик в шутовском наряде. Облегающий костюм был расшит ромбами, крестами и черепами, топорщился и шел складками. На большой непропорциональной голове — колпак с бубенцами в форме черепов. При ходьбе бубенцы не звенели, а глухо перестукивались, будто внутри их перекатывались маленькие высохшие косточки. В детском кулачке, покрытом густым черным волосом, карлик сжимал конец нити, которая связывала невольников.

Учитель видел узкие плечи и широкий зад уродца. Кривые короткие ноги, обутые в пыльные красные сапожки. Из-за колпака казалось, что на голове коротышки растут несколько пар длинных изогнутых рогов, заканчивающихся жуткими колокольцами. Песецкий не видел лица карлика, но слышал его тонкий дребезжащий голос.

— Скоро! — вопил, срываясь на крик, маленький глашатай. — Вы узреете богиню во всем ее великолепии. Многорукая мать примет вас в свои объятья. Скоро! Скоро!

Он принялся раз за разом повторять это слово.

— Скоро!

— Скоро!

— Скоро! — вторил кто-то сзади.

Учитель хотел повернуться посмотреть, но прозрачная нить крепко стягивала шею, позволяла только оглядываться по сторонам.

Процессия двигалась в гору. Идти было все труднее. Впереди, скрытое от глаз высоким холмом, что-то пришло в движение, будто проснулось. Что-то большое.

— Скоро! — громче прежнего завопил карлик и от нетерпения дернул невольников за нить, подгоняя.

За холмом что-то тихо вздохнуло. Тихо в понимании того исполинского и неведомого, что было скрыто от глаз. На самом деле от громогласного вздоха перехватило дыхание, по коже продрало морозом, а сердце ухнуло в желудок.

Куклы, до этого неподвижно сидевшие на камнях, пришли в движение. Зашевелились, закрутили головами, вскочили на ноги. Зашагали, запрыгали друг через друга, делали сальто и крутили колеса. Движения их были резкими, дергаными, как у эпилептиков. Внутри них что-то глухо стучало, шелестело и перекатывалось.

Карлик снова дернул за нить, подгоняя идущих…

Песецкий проснулся среди ночи, смутно помня подробности кошмара. Долго лежал без сна, ворочался с боку на бок, силясь снова заснуть.

*

Дни в Ялинах потекли спокойно, нехотя сменяя друг друга. Песецкий втянулся в медленный и сонный жизненный ритм поместья. Каждый новый день был похож на предыдущий. Учитель рано вставал, совершал короткую прогулку по парку, дыша полной грудью, завтракал и принимался за учебу с Боженой и Бенедиктой, дочерями пана генерала, занятия прерывались на обед. По вечерам он снова гулял, иногда сидел за коньяком с мужчинами, но предпочитал уединяться в своей комнате, где много читал до поздней ночи. Этому способствовала богатая библиотека в отведенных ему покоях. Книжный шкаф ломился от томов на польском, русском, английском, французском и немецком. Толстой, Пруст, Мопассан, Шиллер, Сенкевич, Конрад и незнакомые Песецкому авторы вроде По или Эверса. Были и совсем уж потрепанные книги на языках, в которых учитель опознал латынь, эсперанто и старославянский.

Божена и Бенедикта казались близняшками, хотя одна была старше другой на год с хвостиком. Светлокожие и белокурые, как ангелочки, тихие и скромные девочки, которые при знакомстве боялись поднять взгляд на учителя. Однако, увидев их глаза, Песецкий вздрогнул: в них читалась совсем недетская тоска. Учитель не знал, какая атмосфера царила в поместье до его приезда, но местные обитатели если не скрывали, то явно что-то недоговаривали. От их молчания и грустных тоскливых взглядов, особенно детских, Песецкого бросало в дрожь. Не место здесь детям, думал он, болота одни, глушь.

В остальном же Песецкий был доволен. В кои-то веки у него появилось время, чтобы привести в порядок мысли. Была крыша над головой, прогулки на свежем воздухе, еда и книги. Учитель всегда предпочитал уединение, поэтому отсутствие стороннего внимания не сильно заботило его.

Вскоре начались странности. Учитель отдавал себе отчет в том, что они были всегда, но однажды их стало трудно игнорировать. Кроме угрюмости и излишней молчаливости обитателей Ялин, само поместье все чаще казалось ему слишком тихим, будто вымершим. Песецкому нравилась тишина, но здесь она была неестественной. Было чувство, что некое подобие жизни начинается только при его появлении, словно Песецкий был то ли зрителем, то ли участником странного спектакля. Вечерами, после чтения, лежа в кровати, он прислушивался к звукам дома, но ничего не слышал. Не скрипели лестницы, не гремели кастрюли на кухне. Иногда казалось, что в огромном поместье он совсем один, но при этом не покидало тревожное ощущение чьего-то присутствия. От этих мыслей учитель совершенно терял сон и подолгу вертелся в кровати, проваливаясь ненадолго в дремотное забытье.