Максим Кабир – Маленькие и злые (страница 17)

Учитель замер на лестнице, парализованный страхом. В тусклом свете лампы ему привиделась маленькая тень, скользнувшая из-под ног по массивным ступеням и скрывшаяся в темноте наверху. Тут же вспомнился недавний кошмар — мертвая пустыня с гремящими костями болванчиками и маленькие душители на его постели. Песецкий постоял с минуту, прислушиваясь. Ничего, только прежние неясные шорохи голосов в темноте. Они не стали громче, но учитель был уверен, что почти пришел. Наконец он снова двинулся в путь, списав тень на лестнице на испуганную крысу. Он знал, что старинные усадьбы вроде этой кишат грызунами и паразитами. Хозяева заводят кошек и травят крыс мышьяком. Правда, в Ялинах не было и следа домашних животных; по-видимому, обходились только ядом. Не слишком эффективно, судя по всему.

Дверь в хозяйскую спальню была приоткрыта, словно приглашая подойти и посмотреть. Песецкий застыл, во все глаза наблюдая за происходящим. Не позаботившись хоть как-то скрыть свое присутствие, погасить или замаскировать лампу. Просто стоял и смотрел.

На широкой супружеской кровати стоял Чеслав Батлейщик. Стоял во весь свой детский рост, в обуви, облаченный в неизменный серый костюм. Перед ним, спиной к учителю, стояли на коленях генерал и его супруга. Песецкий ошибался, думая, что хозяева никогда не меняли одежды. Сейчас они были вовсе без нее. Он видел старческую костлявую фигуру Пекося и формы баронессы. Пани Анне было под сорок, но ни возраст, ни рождение троих детей не испортили ее женской красоты.

Впоследствии Песецкий так и не разобрался до конца, в каких отношениях состоял Батлейщик с Пекосями, но вряд ли это было некоей разновидностью эротических игр. В самой сцене не было ничего возбуждающего или соблазнительного, это скорее походило на некий религиозный обряд.

Батлейщик стоял на кровати, глядя на хозяев сверху вниз. Строго и с укоризной, как суровый, но справедливый отец, отчитывающий нашкодивших детей. В коленопреклоненной позе генерала с супругой было раскаяние и смирение.

Голоса продолжали шептаться, но они не принадлежали ни Батлейщику, ни людям перед ним. Все неподвижные и молчаливые. Шепот исходил из глубины комнаты, где ворочались в темноте неясные тени. Песецкий шагнул вперед, свет лампы робко нырнул в пространство хозяйских покоев. Там были куклы. Вся стена за кроватью была увешана маленькими телами. Пестрые костюмчики, бесстрастные невыразительные лица, пуговки и грубые неровные стежки, пересекающие пухлые, набитые ватой тушки.

Куклы были распяты на стене, привязаны нитями, притянуты петлями, похожими на испанские гарроты. Голоса смолкли, а в десятках стеклянных глаз отразился свет лампы, будто стена расцвела тусклым сиянием маленьких звезд, которые теперь смотрели прямо на застывшего в дверях учителя.

Песецкий отступил и быстро пошел прочь, не в силах больше выносить этого зрелища. Когда он спускался по лестнице, голоса вернулись, но прежний робкий шепот теперь заглушал хриплый смех. Он принадлежал тому, кто скрывался в темноте в глубине комнаты.

Коридор. Еще одна приоткрытая дверь. Учитель неохотно заглянул в нее. В центре комнаты на стульях с высокими спинками сидели Францишек, старший сын генерала, в своем мундире улана и горничная Магда в кружевном переднике. Оба сидели ровно, сложив руки на коленях и глядя прямо на учителя. На лицах виднелись дорожки слез. Францишек моргнул. Быстро, три раза, потом еще три, но уже медленнее. Следом — три быстрых взмаха век. Три медленных. И еще раз.

Песецкого осенило. Точно так же моргала сегодня Божена в учебной комнате. Он бросился бегом к своим покоям. В свете лампы по стенам ползли жуткие уродливые тени.

Закрывшись на ключ, он начал рыскать по книжным полкам. Где же она? Он точно ее видел, просто не обратил внимания. Он был почти уверен, что разгадал сигналы хозяйских детей, но хотел удостовериться, убедиться окончательно. Вот! Нашел. Он выудил зажатый меж пухлых томов классиков потрепанный справочник в бумажной обложке. Шифровальная азбука американского изобретателя Морзе. Песецкий увлекался ей в юности. Быстро пролистал, нашел нужную страницу. Точно. Три коротких, три длинных и снова три коротких.

Божена и Францишек подавали сигнал бедствия.

*

На следующее утро в учебную комнату явилась только маленькая Бенедикта. На вопрос учителя, где ее сестра, ответила, что Божене сегодня нездоровится, и сразу же принялась монотонно бубнить выученный урок — спряжение французских глаголов.

Песецкий слушал, кивал, изредка поправляя, но полностью сосредоточился на девочке, на ее лице и глазах. Бенедикта заметила учительский интерес, но не подала вида, только ее голубые глаза вспыхнули из-под густых ресниц. Девочка отчаянно заморгала, как и вчера, только это был не сигнал СОС, она пыталась сказать что-то другое. Учитель подтянул к себе карандаш с бумажным листом и принялся записывать череду посланий. Он вывел на бумаге закономерность длинных и коротких сигналов, которые подавала Бенедикта. Песецкий писал как будто тайком, исподтишка, оглядывался по сторонам, словно за ним кто-то наблюдал. Как знать, как знать…

Выслушав ответ по заданию, учитель удовлетворенно кивнул и поблагодарил ученицу. Затем скосился на дверь, убедился, что за ними не наблюдают, подошел к девочке и, опустившись перед ней на корточки, спросил:

— Панна Бенедикта, где ваша сестра?

— Божена нездорова, она отдыхает в своей комнате. Ей уже лучше, пан учитель. Я скажу сестре, как вы о ней беспокоитесь, ей будет приятно.

Он внимательно посмотрел девочке в глаза, в самую их холодную глубину, где, кажется, только и трепетала жизнь ребенка.

— Панна Бенедикта… Что происходит в этом доме?

Ее глаза вспыхнули изнутри. Из них полилась жизнь, тоска, боль и слезы. В юности Песецкий помогал матери ухаживать за парализованным отцом. Тот часто силился что-то сказать, но только мычал и тряс головой. И сейчас эта маленькая девочка до боли напоминала учителю несчастного старика. Она как будто тоже пыталась что-то сказать, сделать, просто пошевелиться, в конце концов, но не могла. По красивому кукольному бесстрастному личику лились слезы.

— Оставайтесь здесь, — велел Песецкий и вышел из комнаты.

Это было лишним: он был уверен, что за время его отсутствия девочка даже не поменяет позы.

Шаги Песецкого гулко отдавались эхом в доме, который теперь странным образом уже не казался пустым. В темных углах слышались шорохи, за дверями кто-то топал и шуршал. За спиной учителя скрипели, открываясь и захлопывались двери. Он шел быстро, не оборачиваясь.

Перед дверью в спальню Божены остановился, осторожно постучал. Ответа не последовало. Постучал опять. И снова тишина. Он осторожно толкнул дверь и заглянул внутрь.

— Панна Божена…

Шторы были плотно занавешены, комната утопала в хмуром полумраке. Девочка в белом платьице лежала на кровати поверх одеяла. Лежала на спине, сложив руки на груди, как покойница. Песецкий вздрогнул. Первому впечатлению способствовала неподвижность Божены, ее поза и бледная, словно восковая кожа, которая, кажется, светилась в полумраке.

Учитель вошел и прикрыл за собой дверь. Только присмотревшись, он понял, что кровать с лежащей на ней девочкой больше походила не на смертное ложе, а скорее на некий алтарь. Сходства добавляло и то, что в комнате были игрушки, преимущественно куклы. Миловидные красотки с вьющимися волосами, солдаты и гусары, клоуны, шуты и скоморохи. Десятки, если не сотни кукол. Они были повсюду — на полу, на стульях, за игрушечным столиком, на подоконнике за шторами, на книжных полках и на самой кровати. Раскрашенные, глупые, улыбающиеся и ничего не выражающие лица были обращены к лежащей девочке. Выжидательно смотрели на нее. Воздух в комнате был тяжелым и затхлым, пропахшим пылью, плесенью и чем-то еще. Такой запах стоял в усыпальницах Жировичского монастыря, куда мама возила маленького Яна с братом поклониться святым мощам. Тогда мальчику стало плохо. Теперь едва уловимый, но явный смрад исходил от самих кукол, учитель в этом не сомневался. Одному Богу известно, что использовали при их изготовлении.

Песецкий подошел к кровати, осторожно ступая между сидящих на полу маленьких тел. Он брезгливо, будто касался чего-то неимоверно отвратительного, отодвинул ногой несколько кукол. Те опрокинулись на бок, задев своих собратьев, недовольно зашуршали, глухо стукнули раз-другой, словно набитые старыми костями. Учитель опустился на колени возле кровати, внимательно посмотрел на девочку. Ее открытые глаза не моргая уставились в потолок. Божена на первый взгляд не подавала признаков жизни, только едва заметно поднимающаяся и опускающаяся грудь говорила, что она еще дышит.

— Панна Божена…

Учитель говорил тихо, едва шептал. Почему-то ему не хотелось, чтобы его услышал хоть кто-то еще, даже куклы.

— Панна Божена…

Он положил ладонь девочке на лоб. Кожа ее была сухой и холодной. Божена едва ощутимо вздрогнула, глаза раскрылись еще больше. Веки снова заморгали, подавая знакомый уже сигнал бедствия. Слезы набухли в уголках и потекли по вискам. Девочка едва слышно замычала, не раскрывая рта. Силилась что-то сказать, но не могла. Как и ее сестра. Как и все здесь, понял учитель.

Краем глаза Песецкий заметил движение, какое-то шевеление среди кукол. Он быстро повернулся в ту сторону и понял, что теперь игрушки смотрят прямо на него, в упор. Нарисованные и стеклянные глаза, пришитые глаза-пуговки, черные провалы на бледных масках. Как пустоты в физиономиях маленьких, детских черепов.