Максим Кабир – Истории Ворона (страница 30)

Они объехали стройку по восточной стороне и остановились в тени приземистых ветхих, еще совковых складов. На обшарпанной стене висел новенький рекламный щит – жителей микрорайона заманивали в парикмахерский салон.

– Усики не надо подровнять? – спросил Вазов.

Кульчий подошел к калитке.

– Открыто. – Старший сержант опустил щиток шлема и разложил приклад автомата. За калиткой, скорее всего, ничего серьезного (подростки пошалили да сделали ноги), но правила никто не отменял. Автомат он, впрочем, оставил висеть в походном положении.

Солнце было высоко, но почти не грело. Полицейские пошли по периметру, заглянули во внутренний дворик.

– Это что за окна такие? – задрав голову, спросил Вазов.

– По ходу, не окна, а прожекторы.

– Чудны дела твои…

– Кажется, я знаю, где звенело, – перебил Кульчий.

Заканчивая обход, они вышли к шеренгам бытовок. Стекла были разбиты как минимум в двух.

– Давай с той стороны, а я внутри посмотрю.

Вазов кивнул. Щиток он так и не опустил.

В группу задержания Вазов попал полгода назад, до этого патрулировал мемориальный комплекс. Нормальный мужик, несмотря на бескостный язык. Дома у него подрастали близняшки. Жена работала в городской больнице и вечно сватала Кульчию подруг. «Главное, не пациенток», – предупреждал Кульчий.

Бытовка стояла впритык к зданию, за спуском в подвал. Кульчий заметил, что дверь в подвал приоткрыта, но решил сначала проверить бытовку.

Не заперта.

Он вошел. Стол, стул, стеллажи с инструментами и груда заскорузлого тряпья под окошком, присыпанная битым стеклом.

Кульчий не к месту вспомнил, как, работая на маршруте, искал с кинологом пропавшую учительницу. Собака привела к кромке воды. В речке нашли человеческие пальцы. Прочесали кустарник – обнаружили тело. Лицо учительницы…

Груда шевельнулась.

Кульчий перехватил автомат за рукоять. Табельным оружием ему приходилось пользоваться только в тире. Медленно подошел, чтобы проверить.

Если это и была сваленная в кучу одежда, то он не видел отдельных предметов – только бугристую корку и глубокие трещины, как в высохшей грязи.

От накатившей смрадной волны – резкий тухлый запах – его качнуло назад. Он задел носком ботинка груду (только сейчас осознав, что она напоминает шар), и груда провернулась.

На Кульчия смотрело красное пятно.

Секунду или две, а потом прыгнуло вперед, заглатывая автомат и руки полицейского. Левую огромный шар откусил по локоть, у правой оттяпал кисть.

От неожиданной, безбожной боли Кульчий закричал. Ему показалось, что руки облили бензином и подожгли. Из обрубков хлынула кровь. Вместе с этим болевой шок перехватил горло – крик оборвался.

Тварь поглотила его руки.

Кровь попала на щиток, потекла жирными струями. Кульчий затряс головой и повалился на спину. Его била крупная судорога.

Он уже ничего не видел из-за крови – собственной крови, которая била в шлем из обрубка его руки, – но оставался в сознании, когда что-то почувствовал… что-то, кроме выжигающей боли… новую боль. Шар поедал его ноги. Как будто твари было мало его рук, его рук, которыми он мечтал гладить Танины волосы…

За этой мыслью была темнота.

Вазов снял автомат с предохранителя и разрядил магазин в «зубастика», который с чавканьем пожирал то, что осталось от сержанта Кульчия. Старый сериал ужасов, который он смотрел в юности, всплыл в голове почти сразу. Нажимая на спусковой крючок, Вазов – какая-то его часть – видел катящийся шар из злобных голодных созданий: шар прокатился по человеку, оставив одни косточки.

Цевье автомата скользнуло в ладони. Магазин опустел.

Верхняя половина Кульчия выпала из алой, широко распахнутой пасти. Бронежилет был пожеван, будто картон. «Зубастик» одеревенел. Из пулевых отверстий сочилась черная жижа. В голове Вазова все еще стоял отвратительный сухой хруст, с которым акульи зубы твари перемалывали человеческие кости. Он отступил, когда лужа крови коснулась его ботинок.

И ужаснулся тому, что его мозг по-прежнему был способен искать и находить эти неуместные сравнения.

«Как в той древней игре, – подумал Вазов. – В сучьем пакмане…»

Железная дверь валялась у колонны, на осколках плитки. Петли были сломаны, а сама дверь выглядела точно лист жести, по которому приложились молотом.

Артем задумался. Сколько этажей он оставил над головой? Огромная подземная парковка с внедорожником цвета хаки – раз; колоссальный коридор-пандус с зубчатыми рейками вдоль стен – два; коридоры, пронумерованные римскими цифрами, со встроенными снежащими мониторами и дверями без ручек – три; и вот теперь – круглый тамбур, который ведет в…

Его пустыню.

Вывернутую наизнанку пустыню, в которую он закапывается с головой. Быть может, только так он сможет вернуться… куда? к кому?

Вопросы не имели смысла. Как и цифры вместо названий в экспликации помещений. Какую функцию выполняло это здание? Что напоминало? Почти ничего… какие-то обрывки… стены больниц и офисных зданий… подземные парковки и камеры для временного пребывания заключенных… технологические помещения и перевернутые лифтовые шахты… Сколько он спроектировал таких, пустил по штрабам ручейки кабелей, расставил щиты и агрегаты, развел и подключил датчики…

Восприятие размылось, только одно чувство было четким – в припорошенных песком, штукатуркой и битым стеклом подвальных ярусах чувствовалась выборочная уборка. Кто-то или что-то убрал… следы человека. Живого или мертвого.

Артем услышал звук, слабый и скользкий. Звук доносился из помещения, куда некогда вела продавленная, сорванная с петель дверь. Ступая по песку и темным засохшим пятнам, он двинулся вперед. Бетонный пол был исцарапан. Он шагнул в проем.

Помещение было больным.

В дальнем верхнем углу квадратной комнаты висела огромная морщинистая опухоль, отмеченная крестом воспаленных шрамов. От опухоли по стенам и потолку разбегались бурые корни, покрытые красными волдырями и горчичными полосами. В липких полостях шевелились белесые усики.

Опухоль дышала. Артем не понимал, как нечто столь уродливое может быть живым, как может существовать, сокращаться и расширяться. Врастать в здание – ведь чудовищная аномалия именно это и делала: множила свои безумные клетки, гнездилась сгустками ткани в полостях стен, труб и вентиляционных каналов.

Сквозь армированную плитку из пола торчали согнутые костяные пальцы, словно ребра рептилии, сгинувшей миллионы лет назад. Участки стен, до которых не добралась зараза, темнели от влажных потеков. По всему потолку светили мощные лампы, некоторые не только через решетчатые кожухи, но и сквозь бурые уплотнения. В углу, по левую руку от Артема, стояли пластиковые коробки с каким-то тряпьем. Ответ нашелся быстро: строительные робы.

– Ты ведь меня слышишь? – спросил Артем, преодолевая отвращение.

Разумная опухоль. Мать «снегирей».

Его бархан.

Решится ли он перебраться через гребень, чтобы расплакаться от облегчения или изорвать лицо о зазубренные клыки боли?

Он повел взглядом и увидел красный огонек видеокамеры. Камера повернулась в чашечке из гниющей массы; несколько белесых нитей, опутывающих корпус, лопнуло.

Здесь есть люди, работники? Но ведь наблюдать можно и удаленно. Что-то ему подсказывало, что никто в здравом уме не будет сидеть в слепом здании, по соседству с этим.

Артем представил обесточенные городские микрорайоны, и свет в круглых окнах странного здания, и еще больше света, нет, поток чистой энергии, который вливается в сложные установки, намертво прикрученные к бетонному полу подвала, очень глубоко – люди в халатах спускаются на лифте, и наэлектризованное, искрящее поле, как пленка натянутое на, скажем, вращающийся металлический обруч, и неведомое создание, возможно, шар или принявшее форму шара, которое рвет «пленку» с другой стороны этой реальности, незримого мира…

(Или проще представить отравленную радиацией землю, в которой зреет черное уплотнение?)

Лоб вспотел. Футболка прилипла к телу. Куртка казалась тяжелой, очень тяжелой.

Артем оглянулся на тамбур. Он уже был готов повернуть назад, как вдруг опухоль издала хлюпающий звук. Воспаленное перекрестье раскрылось. Из брюха опухоли вывалилось человеческое тело.

Артем ошибся. Опухоль не рожала «снегирей».

Опухоль выблевывала людей.

Мужчина был голый, покрытый жирной бледно-зеленой слизью. Он казался мертвым. Артем не мог долго смотреть на его лицо. Его верхняя губа делилась пополам: расщелина поднималась к носовой полости – и не останавливалась. Красная трещина пробегала между неподвижными мутными глазами. Лицо мужчины словно рассекли мачете.

Охваченный ужасом, Артем понял, кто лежит на полу в луже слизи.

Молодой полицейский из «охранки». Опухоль что-то сделала с его заячьей губой…

Артему показалось, что глаза полицейского шевельнулись. Он не смог этого вынести.

Бросился в тамбур, оттуда по лестнице наверх. В щелях между металлическими ступенями он различил большое круглое пятно. Услышал чавканье.

«Снегирь» доел (кого? Димку?) и укатился в темноту.

Артем преодолел два пролета, остановился, и его вырвало.

В конце коридора прокатился – то сморщиваясь, то расширяясь – другой «снегирь».

Артем устремился в противоположную сторону. Этих созданий надо уничтожить; но – как? Он представил, как «снегири» набираются смелости и расползаются по городу, пожирают прохожих, а разумная опухоль в подвале… что?.. выблевывает переваренное «снегирями»? Как это работает – как гребаный телепорт? В мозгу мелькали хаотичные образы. Покрытое шишками и язвами лицо дяди Сережи. Разорванное пополам лицо молодого полицейского… Телепорт, который еще не разобрался с параметрами передаваемых объектов… который размешивает по телу тлеющие очаги раковых клеток… который…