Максим Иванов – Концерт по заявке неизвестного (страница 5)

В детстве Никита не верил в Бога, даже заплакал как-то, когда узнал, что бабушка в него верит, – но сколько себя помнил, его не оставляло ощущение какой-то посторонней воли в его жизни, словно ведущей с ним игру. Представлялись какие-то «они», которые распоряжались его судьбой, когда родителей не было рядом. В школьные годы «их» сменили закон подлости, черная кошка, число тринадцать и все кратные ему числа, так что к восьмому классу он выработал целую систему взаимоотношений с мелко пакостившим потусторонним миром – через самоограничения в оптимизме, произнесение математических заклинаний и проклятий кошкам. В пятнадцать лет, когда умер его дед, Никита впервые по-настоящему задумался о смерти. Это были времена астрологов, сект, экстрасенсов и инопланетян. Учитель биологии на уроках камня на камне не оставлял от теории эволюции, сагитированные им ученики целыми классами отправлялись в евангелический молельный дом на улице Собинова. Никита раз с ними поехал, но хоровые моления под дирижерскую палочку пастора, переходившие в рыдания и вой, его не впечатлили. Пару раз он заходил в обычную церковь, вдыхал там запах ладана, разглядывал иконы и люстры под старину, но больше ничего не увидел. Этой зимой он ушиб ногу и, хотя несколько дней хромал, превозмогая боль, – проходя как-то через площадь Свободы, не удержался и заглянул в костел посмотреть, как идет реставрация. На выходе его окликнула пожилая женщина: «Знаешь ли ты, что Христос любит тебя? Хочешь в этом убедиться?» Никита решил, что не будет ни сопротивляться, ни излишне доверяться ей. Минуты три она читала молитвы, держа его за руку, потом сказала: «Пройдись». И он прошелся из угла в угол тамбура, в котором они стояли, не испытывая ни малейших признаков боли, и добежал до метро, и доехал до дома; только поздно вечером хромота вернулась к нему, чтобы сойти на нет обычным путем через две недели.

Теперь же, когда, из последних сил превозмогая неведомый недуг, он зашел в костел и очередная старушка завела с ним разговор: крещен ли? готов ли покаяться? – ему было некогда отвечать. Он опустил голову на спинку скамьи, и весь мир, вытянувшись в ленту, с бешеной скоростью полетел перед его закрытыми глазами – неподвижной оставалась одна огромная, неясными очертаниями нависавшая над ним фигура. «Господи! – мысленно произнес Никита, едва шевеля губами. – Прошу, помоги мне! Избавь от всех этих мучений! Сделай меня здоровым, таким, каким я был раньше!» Заиграла грустная музыка. Он поднял голову. Несколько человек выстроились в очередь к священнику, который благословлял их и давал съесть облатку. Никите хотелось совершить что-нибудь такое, что связало бы его с этими людьми, подтвердило бы его решимость верить и молиться, и он сам чуть было не встал в очередь, только из стеснения удержался.

Но если Бог и помог Никите, то ненадолго: на следующий день симптомы, от которых он готов был избавиться вместе с жизнью, стали отступать, но первый же день пребывания в 10-й больнице столкнул его с таким душевным гнетом, что из самой больницы впору было спасаться. Это было огромное серое здание на заводской окраине, с коридорами, отделанными темно-коричневой пластиковой вагонкой, а вид из окон палаты открывался на бесконечные складские базы и цеха автозавода. Пациентов отделения неврозов лечили тридцать дней, и все это время больничную территорию покидать было нельзя. Ничего не объясняя, Никите давали какие-то таблетки, поливали каким-то душем, водили на собрания, на которых врач под медитативную музыку проникновенным голосом просил больных закрыть глаза, расслабиться и что-нибудь представить, а в конце спрашивал: «Ну как, представлялось вам это?» – «Да, да! Чудеса!» – отвечала какая-нибудь пенсионерка. Или объединяли пациентов в группы по пять-шесть человек, предлагая решать логические задачи с картинками или что-нибудь рисовать на заданную тему. Спустя неделю Никита попросил перевести его на дневной стационар. Его отпустили – и за пределами больницы к нему тотчас вернулись знакомые слабость, опавшие щеки, пропасть и стена в груди.

На шестом месяце болезни он, наконец, заметил кое-какие закономерности в ее течении: дома ему становилось лучше, а в университете слабость и пропасть в груди набрасывались на него с новой силой. Научный руководитель посоветовала ему книгу Зощенко «Перед восходом солнца» – о том, как писатель, анализируя свое состояние, победил невроз. Совет оказался дельным: по Зощенко (и по Павлову), весь парад изощренных мучений Никиты был не чем иным, как реакцией подсознания – без ведома самого Никиты – на что-то, напоминавшее этому подсознанию об испытанном однажды стрессе, то есть реакцией на то, из-за чего стресс может повториться. Причем для сигналов своих болезнь может выбрать не только симптомы, осознаваемые человеком как нервные, например, тоску или тревогу, – но и боль, тошноту, сонливость, чесотку, заложенный нос, самые невероятные и нелепые ощущения, которые в силе своей и разнообразии растут у неискушенной жертвы как снежный ком.

Уяснив это, Никита увидел свет в конце туннеля, но лучше ему от этого не стало. Если он несколько дней не появлялся в университете, симптомы ослабевали, но после каждой новой поездки туда, сколько он ни настраивал себя на позитивный лад, все летело к чертям. Причем самого-то себя ему убеждать было не в чем, боялось оно, и как было втолковать ему, что бояться давно нечего? Однажды, проезжая мимо медсанчасти завода Вавилова, Никита в отчаянии вышел из автобуса, пошел в лес, сел там на знакомую скамью на станции детской железной дороги и долго беззвучно содрогался, обливаясь слезами, а когда приехал домой, почувствовал, что все симптомы исчезли. Получается, оно помнило не только плохое, но и те места, где ему было лучше? С тех пор, возвращаясь из университета (благо лекций уже не было, и ежедневно ездить туда было не нужно), он восстанавливался в лесу возле медсанчасти, причем старался делать это как можно реже, чтобы не удешевить, не замылить эффект воздействия «хорошего» места. Спустя два или три посещения лес уже помогал хуже – и он стал бродить возле самой медсанчасти, а потом и заходить внутрь, шагал там с деловым видом по коридорам или подолгу стоял, затаившись, в знакомых закутках. Через месяц «сдулась» и медсанчасть, но и университет стал сдавать позиции: к Новому году Никита испытывал лишь слабые отголоски прежних мучений, а в феврале только тени их скользили по его вполне здоровой жизни.

Чтобы застраховаться от нового стресса, он воспитывал в себе какой-то квазибуддийский пофигизм, повторяя про себя: «Я – над проблемой. Копье летит сквозь меня, не задевая меня». Однажды его, безбилетного, в трамвае поймали контролеры, и он только улыбался им, не говоря ни слова. Его отпустили, посчитав сумасшедшим. Так он планировал избегать потрясений и всю дальнейшую жизнь, но уже в начале весны в ссоре с родителями подхватил новый стресс, после которого отряды усмиренных воинов его подсознания как по команде ревностно схватились за мечи. И все началось сначала – только на этот раз местом раздражения для Никиты стала квартира, в которой он жил, а на смену прежним симптомам явилась такая истошная тоска – словно какая-то посторонняя сущность внутри Никиты невидимой струбциной сжимала ему грудь: нервы натуральным образом болели, как при сильнейшем стрессе. Только при стрессе знаешь, отчего они болят, а здесь боль держалась сама по себе. Он переселился к бабушке – но к этому времени был уже настолько опустошен, что за две недели по пустякам нахватал в разных районах города еще несколько стрессов (водитель автобуса прижал дверями – стресс, обсчитали в магазине – стресс, облаяла собака – стресс). В «зараженных» стрессом районах он старался больше не появляться, а если как-нибудь все же там оказывался, неизменно испытывал тысячевольтный удар по нервам, после которого восстанавливаться приходилось по нескольку часов или даже дней.

Оно явно перестраховывалось, и границы зон тревоги расширялись: в зону Академии наук вскоре попал ЦУМ, а пятно Автозавода расползлось на Чижовку и Серебрянку. Как-то он купил книгу в киоске Академии наук, после чего острая нервная «боль» не оставляла его целый вечер. На следующий день скрепя сердце он кому-то книгу передарил, но было поздно: книжная полка, а с ней и вся бабушкина квартира словно пропитались болезнетворным ядом. Переселяться больше было некуда – в считанные часы жизнь превратилась для Никиты в тот самый ад, который описывал им когда-то учитель биологии: не черти у сковород и котлов, а сильнейший, нескончаемый страх или тоска. Он ежедневно ездил теперь в костел, молил Бога вызволить его из этого ада, но все было тщетно. Услышав как-то радиопередачу о том, как доктор гипнозом помог Рахманинову избавиться от депрессии, он стал расспрашивать друзей, не знают ли они экстрасенса, способного внушить его подсознанию стать здоровым. Но ни у кого знакомых чародеев не было, только один товарищ предсказуемо ответил: «Экстрасенсы – сплошь проходимцы, думают о своей выгоде. Загипнотизируй себя сам».

У Никиты не оставалось, наверное, другого выхода. На следующее утро волевым нажимом, направленным куда-то внутрь себя, он с ходу (и откуда взялась хватка?) за двадцать минут убедил свой мозг не бояться квартиры. Потом, сжав кулаки, отправился чистить «плохие» районы. Полчаса ходил из конца в конец станции метро «Академия наук», пока не выбил из себя те ужас и напряжение, которыми его голова реагировала на эту станцию. Бульдозером прошелся от ЦУМа до парка Челюскинцев, выкорчевывая все лишнее на своем пути. Лишнее сопротивлялось не на жизнь, а на смерть: к вечеру он был уже как выжатый лимон и по дороге домой поймал целую кучу стрессов. На следующий день он опять чистил, чистил, чистил, зарабатывая все новые удары – и так сражался с собой всю неделю, напоминая себе игрока в электронной игре «Ну, погоди!», у которого яиц разбивается больше, чем попадает в корзину, – пока под грузом разбитых яиц откровением для него не прогремела мысль: а прав ли он в своем упорстве? Если в мире все продумано и рассчитано – естественный отбор никто не отменял, – то, может быть, и бессмысленно сопротивляться направленной на него смертельной лавине?