Максим Искатель – Четвертый рубеж (страница 49)

Гриценко снова вышел в громкоговоритель, голос стал резче, хриплее.

— Я тебе сказал, инженер. Я зайду. Я вас выкурю.

Максим не ответил. Ответы тратят секунды. Ему нужна была секунда на другое.

Мила подняла голову.

— Они пытаются поднять связь напрямую. Похоже, у них короткие команды по рациям, они орут в эфир, друг друга глушат.

— Значит, нервные, — сказал Максим.

В подъезде снова что-то хлопнуло. Уже ближе.

Максим шагнул к двери, на секунду приоткрыл, прислушался. Снизу шёл шёпот, женский голос, и где-то рядом тяжёлое дыхание. Варя держала всё, как обещала. Анна, видимо, была рядом. Он не стал вмешиваться. Любая лишняя фигура в тесном коридоре мешает.

Он вернулся к кухне, к экрану.

Возможность какая? У них передовая села, связь срезана, обход лёг. Умение какое? Держать дисциплину и не лезть в азарт. Логика какая? Вынудить отход так, чтобы они унесли страх, а не злость.

— Семён, — сказал Максим. — Ещё пару вспышек по проезду. Пусть у них ощущение, что дом всегда видит.

Семён сделал. Свет, тьма, свет. Снаружи в дыму дёрнулись силуэты, кто-то присел, кто-то начал махать рукой, как будто ругается.

Гриценко замолчал на несколько секунд. Потом снова заговорил, уже тише, ближе к микрофону.

— Ты думаешь, победил? — сказал он. — Это только начало.

Максим наконец нажал кнопку.

— Это продолжение, — сказал он. — А у тебя теперь продолжение, но без глаз.

Пауза была длиннее. Потом в эфире пошли короткие команды, обрывки. Максим не разбирал слова, он слышал темп. Он ускорился. Они торопились.

Противник начал отходить рывками. Сначала утащили раненого из проезда. Потом начали вытягивать головную машину, цепляясь тросом. Это было видно по дёрганью корпуса. Они работали в дыму, почти вслепую, и каждый раз, когда Семён давал вспышку, кто-то замирал, как зверь в свете фар.

Максим не давал команды «добивать». Он видел картину целиком. Им важно, чтобы передовая ушла и рассказала дальше, что крепость не берётся быстрым налётом. Пусть основной кулак придёт уже с осторожностью. Осторожность съедает время.

Николай тяжело дышал в рацию.

— Уходят.

— Пусть уходят, — сказал Максим. — Только следи, чтобы не оставили подарков у ворот.

Мила вдруг подняла руку, как на уроке.

— Поймала, — сказала она. — В эфире проскакивает канал, который они забыли закрыть. Там координаты. И время.

Максим шагнул к ней, посмотрел. Цифры были грубые, как на старом навигаторе. И пометка, короткая, чужая.

«Основной в 14:00».

Максим быстро пересчитал в голове. До четырнадцати у них оставалось меньше суток.

— Это завтра, — сказала Мила.

— Я понял, — сказал Максим.

Снаружи колонна наконец сдвинулась, вытянула свою подбитую машину, и тяжёлый гул пошёл дальше, прочь. Двор на секунду стал пустым. Дым ещё висел, как грязная простыня, и в нём медленно растворялись фары.

Максим стоял и слушал тишину, которая возвращалась в дом. Тишина тоже бывает тяжёлой. В ней слышно всё, что не сказал.

Семён вошёл на кухню, лицо серое от напряжения.

— Питание держал на грани. Ещё одна такая игра, и провода начнут греться.

— Значит, второй такой игры тут не будет, — сказал Максим.

Николай посмотрел на него.

— Что задумал?

Максим посмотрел на карту, на цифры, на отметку северной крыши, где лежал снятый наблюдатель. Всё складывалось в одну линию.

Возможность какая? У них есть время, и у них есть координаты. Умение какое? Выходить тихо и бить по узлу, а не по лбу. Логика какая? Если основной кулак придёт сюда, дом превратится в ловушку для них самих. Значит, надо сделать так, чтобы кулак пришёл голодным и слепым.

— Мы их тут не ждём, — сказал Максим. — Мы встретим их там, где у них связь и топливо. Сегодня ночью.

Он не повышал голос. В этом и была самая опасная часть решения. Оно уже принято.

Мила сглотнула.

— Ты уверен?

Максим посмотрел на экран, где ещё мигала слабая полоса эфира.

— Я уверен в одном, — сказал он. — Они вернутся. Вопрос только, кто первым сорвёт им управление.

Во внутренней комнате-укрытии, кто-то тихо заплакал. И тут же послышался голос Вари, короткий, жёсткий, деловой. Она успокаивала, как умела.

Максим отвернулся от двери и снова уставился на карту. Времени осталось мало.

Глава 22. Четвёртый рубеж

После того как колонна ушла, дом ещё долго не мог успокоиться. В подъезде, в тишине, шуршала битая крошка — осыпалась со стен. Семён ходил вдоль электрощитка и тыльной стороной ладони трогал кабели, будто проверял, не остыло ли тепло. Мила сидела на кухне в наушниках, не снимая, и сквозь эфир, как сквозь мутную воду, пыталась поймать хоть что-то стоящее.

Максим стоял рядом, смотрел на цифры. Чужая пометка, чужая сетка координат. Время. Точка. Стрелка маршрута. Выходит, передовая выросла тут не сама по себе — её вытянули, как нитку, из узла снабжения.

Он видел их дом как механизм. А любой механизм держится на нескольких болтах. Выкрути болты — и хоть три метра брони, толку ноль.

— Где именно? — спросил он.

Мила развернула карту, ткнула пальцем.

— Промзона. Старые автобусные мастерские или склад рядом. Камеры туда не добивают, звук тоже. По переговорам слышно — там у них всё коротко, по-военному. Похоже на КП.

— Там горючка будет, — не поднимая головы, сказал Семён. Голос у него был такой, как у людей, которые всю жизнь знают, где огонь злее. — И генератор. И аккумуляторы.

Николай стоял у двери, уже в куртке, с автоматом на ремне. Его прямо распирало — видно было, как он с пятки на носок переминается.

Борис сидел в стороне, точило под ножом — вжик, вжик. Сухо, без лишнего. Это была не кровожадность, а привычка держать инструмент в порядке.

Варя пришла из подвала, застыла в дверях.

— Анна уснула, — сказала она. — На таблетках, на воде. Екатерина рядом, дверь прикрыла.

Максим кивнул. Это тоже узел. Если тыл развалится, любой план — бумага.

— Дома остаёшься ты, — сказал он Варе. — Семён тоже. Свет, вход, питание. Я беру Николая и Бориса.

Семён поднял голову, хотел было спорить, но Максим опередил:

— Ты здесь нужнее. Если они раньше вернутся, если полезут проверять — дом должен жить. Без света мы слепые. Мила на связи, слушает эфир, рацию держит. Не спорь.

Мила посмотрела на него:

— Сигнал «тихо» и «уходим»?

— Щелчок один, — сказал Максим. — Два — всё, край.