Максим Хорсун – Паутина миров (страница 32)
Сверчок испытывал признательность своим двуногим друзьям. Они поведали обитателям Пещерной страны о мирах далеких и удивительных. Они продолжают насыщать ганглии Приближенных к Паучихе бесценной информацией. Сверчок будет искренне рад, если сотрудничество с двуногими друзьями продолжится еще какое-то время. Пусть даже недолго, ведь Великая Паучиха скоро призовет его за собой в бесконечное путешествие.
У Семеныча разболелась голова.
– Коллега, мне нездоровится, – сказал он Сверчку. – Вспоминать о том, как жилось под Чертовым Коромыслом, – не уверен, что сейчас это пойдет мне на пользу.
Похоже, присутствие двуногой самки влияет на тебя, заметил Сверчок. Ухудшилось самочувствие, в обычно стройных мыслях появился сумбур и неоднозначность. Тебя одолевают противоречивые желания.
Сон-Сар прыснула. Затем обхватила живот и от души расхохоталась. Рабочие, снующие у основания сталактита, приостановились. Профессор уловил отголоски их нехитрых мыслей: испуг и робкое любопытство.
Коллега, продолжил Сверчок. Нам хотелось бы получить еще больше информации о поведении двуногих. Ваши воспоминания имеют несомненную ценность, однако отмечу, что мы заинтересованы в непосредственном наблюдении. Будем признательны, если вы образуете семейную пару и родите потомство. Ради науки, которой мы вместе служим!
Сон-Сар перестала смеяться, утерла рот запястьем. Искоса поглядела на Сверчка.
Зато теперь заулыбался Семеныч.
– Коллега, это, право, невозможно! Мы с уважаемой Сон-Сар принадлежим к разным видам. У нас не может быть потомства даже теоретически!
Сверчок тяжело поднялся на лапы. Он не нуждался в доказательствах, чтобы поверить Семенычу. Разум профессора был для него открытой книгой. Как и разум арсианки. Ему ли было не понимать, что эти двуногие родились в разных мирах… Однако следующий пассаж богомола привел Семеныча в еще большее недоумение.
Все, живущие в Паутине Миров, были сотканы Паучихой, сказал Сверчок. Присмотритесь к себе, в вас гораздо больше общего, чем вам кажется. Двуногие – любимые дети Паучихи. Мы же – многоногие – ее смиренные слуги. Мы хотим, чтобы двуногие приумножались и жили в нашем, самом близком к центру Вселенской Паутины, мире.
Семеныч развел руками. Слова были излишни.
Я удаляюсь, Сверчок отступил в сторону коридора. Призываю вас обдумать наше предложение. Примите решение, которое станет для нас взаимовыгодным.
Сверчок удалился. Вдали стих скрип его деформированного экзоскелета.
– Он что, слепой? – неуверенно предположила Сон-Сар.
– Определенно, зрение у него лучше человеческого, – сказал профессор. – Миллионы фасеток… кое-какие, правда, потухли, как перегоревшие лампочки. Но все равно… эх… – Семеныч махнул рукой.
Сон-Сар с любопытством поглядела на профессора.
– Что это ты разволновался? У тебя действительно противоречивые желания относительно меня?
Ксенофилия – мерзенькое словечко, которое было в ходу у обитателей империи Корсиканца. Ксенофилия прямо не порицалась. В притоне бабы Зои были девушки всех разумных рас, населявших мир Чертова Коромысла, кроме, пожалуй, самок рептилоидов. Но и не одобрялась: половая неразборчивость вызывала брезгливость, как нестираные дырявые носки.
Вот это слово настойчиво вертелось в голове профессора. Он благодарил бога за то, что Сон-Сар не может читать его мысли.
– Надо бежать отсюда, пока они не принялись нас спаривать, как ездовых животных, – проворчала Сон-Сар, оглядываясь.
– Дорогая, это невозможно! – попытался воззвать к здравому смыслу арсианки профессор. – Каждый выход охраняют солдаты. Они же – телепаты! И обнаружат нас по нашим мыслям, даже если мы станем пробираться скрытно!
– Значит, не думай! – притопнула Сон-Сар в негодовании.
– Вообще не думать? – усомнился профессор.
– Вообще!
Сон-Сар, полыхая глазами, смотрела на профессора. А потом вдруг повесила голову. Взволнованность сменилась болезненной безмятежностью или, скорее, апатией. Сон-Сар осела на пол пещеры, обхватила колени худыми руками.
– Нам никогда отсюда не выбраться… – прошептала она, и сияние ее глаз мягко угасло. – Нам никогда не увидеть неба…
– Дитя мое, – профессор, кряхтя, уселся рядом. – Не стоит так драматизировать. Поверь, могло быть и хуже. – Он похмыкал, подумал, затем приобнял арсианку за плечи и добавил: – Улыбнись! Смеющийся бог не обрадуется твоей печали.
Арсианка улыбаться не стала. Она указала на курсирующих по своду рабочих.
– Мы станем такими же! Именно для этого нас держат в этом жутком месте!
Профессор вздрогнул. А ведь и правда… Рабочие, солдаты, евнухи были выведены богомолами путем селекции. Из особей, которым не посчастливилось оказаться в плену хозяев Пещерной страны. Но Старый Мудрый Сверчок не мог врать, профессор почувствовал бы фальшь в мыслях ученого богомола.
Но и Семеныч не врал, когда преподавал научный коммунизм. И он свято верил в то, что говорил юношам и девушкам с кафедры.
Это понимание причинило Семенычу боль. Картина Подлунного мира, которую он пытался судорожно составить в минувшие дни и почти преуспел в этом, вновь подлежала пересмотру.
Сверчок уйдет. Вновь придут гурьбой более молодые богомолы, осмотрят пленников с головы до ног, заглянут походя в мысли человека и арсианки, затем снова канут во тьме одного из гулких коридоров – отстраненные, донельзя занятые… Члены богомольей комиссии при Великой Паучихе, или как там ее. Вот, оказывается, какие они вынашивают планы относительно пары двуногих. А воспоминания о Земле и Арсиане – наглядная картина того, что двуногие могут добиться.
– Я хочу прогуляться, – сказала Сон-Сар и пружинисто встала. – Это ведь не возбраняется? Проведи меня, я боюсь этих теней в сумраке.
Профессор поднялся. На лице – хмурая мина, плечи поникшие. Семеныч умел приспосабливаться и выкручиваться, но терпеть не мог, когда его пытались поиметь задаром и тихой сапой. Мысль, вбитая со школьной скамьи, что Человек – звучит гордо, все еще крепко сидела в нем. Да еще какой человек! Целый доктор наук! И… хм… незаурядный резчик по дереву!
Они свернули в коридор, из которого появлялся и куда всегда уходил калека Сверчок. Ворсистый мох бледно-розового цвета выстилал стены и свод, казалось, будто неощутимый ветер гонит по его поверхности мелкие волны. Насекомые ростом с крупных собак подняли приплюснутые, увенчанные закрученными спиралью усами, головы. Они лежали у стен, словно сфинксы. Профессор ощутил излучаемую ими смесь чувств из тревоги, любопытства и ожидания.
– Простите, – пробурчал профессор, глядя, как сверкают агатово-черные фасетки, – у меня нет с собой сахару.
Из первого же ответвления на них хлынул поток приподнятых эмоций: это няньки вели к сталактиту предвкушающих пиршество личинок. Няньки были приземистыми насекомыми с вытянутыми сегментированными брюшками, полупрозрачным хитином и сиреневыми крыльцами, сложенным на шишковатых спинах. Круглоголовые, с маленькими жвалами, эти особи казались профессору всегда чрезмерно внимательными и предупредительными. Личинки – белесые, все в складках, напоминающих об упитанности младенцев, их маленькие, похожие на кошачьи черепа головы были наполнены лишь мыслями о еде. Одни насекомые позли по полу, другие – по своду, болтая головами.
Профессор и Сон-Сар прижались к стене, пропуская спешащий на трапезу молодняк. Арсианка предложила пойти по ответвлению, из которого няньки привели будущих богомолов. Семеныч пожал плечами и пошел следом за Сон-Сар. Вскоре они оказались на развилке. У входа в первый коридор стоял, опираясь на брюшко, солдат. Солдат был черным, худым, как мощи, и на вид – словно выточенным из металла. Его челюсти, похожие на два ятагана, внушали трепет. Солдат хмуро поглядел на двуногих, и те поняли, что в проход, который находится под охраной черного, соваться не стоит. Но солдат ничего не имел против, чтобы профессор и арсианка свернули во второй коридор. Семенычу тоже было все равно, Сон-Сар же шла молча, и профессор мысленно молился, чтобы арсианка не замышляла какую-нибудь глупость.
6
– Что здесь написано? – полюбопытствовала Сон-Сар, разглядывая покрытую ржавым налетом стену.
Они стояли в кольцевой галерее, опоясывающей бездонную впадину. Из глубины поднимались клубы пара. По отвесным склонам деловито сновали рабочие, иногда человек и арсианка слышали звук, похожий на перестук молотков. Профессор лишь недоуменно хмыкал: не руду же добывают насекомые!
Сколько Семеныч ни присматривался, но на стене, перед которой застыла Сон-Сар, ничего разглядеть не мог. Кроме, само собой, рыжих пятен колоний то ли лишайников, то ли микроорганизмов, и льдистой россыпи мутных кристаллов соли. Безусловно, что зрение арсианцев отличалось от зрения людей. Вот как полыхают у Сон-Сар глаза, отражая свет похожих на газовые фонари светляков…
И даже если бы профессор смог что-то различить… Под Чертовым Коромыслом в распоряжении колонистов была уйма свитков прекрасного качества с четкими иероглифами. Но они не смогли перевести ни слова. Бронеходами научились рулить, пищевую фабрику тоже худо-бедно освоили. А читать на языке исчезнувших обитателей мира под Чертовым Коромыслом – ни-ни.
– Погоди, – Сон-Сар прижала узкую ладонь к стене. – Может, так будет лучше видно… – она стерла ржавые пятна и соляной налет. Затем охнула, сама не ожидая того, что увидит, и отступила. Профессор прищурился: под наростами угадывалась каменная кладка. Грани блоков были четкими, словно их вырезали в заводских условиях. Семеныч протянул руку: в зазор между блоками нельзя было всунуть даже ноготь. Здорово, оказывается, умели строить богомолы!