Максим Гуреев – Повседневная жизнь Соловков. От Обители до СЛОНа (страница 71)

Аскетический опыт святителя Филиппа абсолютно уникален в своем роде, ведь он подвизается и как отшельник, и как пастырь, и как проповедник, и как строитель монастыря, то есть человек, решающий сложнейшие хозяйственные задачи. Предельная сосредоточенность игумена, взгляд, направленный в первую очередь внутрь себя, позволяют святому авве Филиппу вести невидимую брань со страстями, гордостью, тщеславием, гневом и раздражительностью (насельники обители, надо полагать, давали к тому немало поводов) не вопреки братии, но благодаря ей. То есть не возносясь, не надменно обличая, но становясь отцом каждому из монахов. Следовательно, святитель, покинув мир, принимает его на острове таким, какой он есть, точнее, каким он пришел в XVI столетии на Дышащее море, — в этом, можно утверждать, и заключается смысл его подвига.

Если во времена преподобных Соловецких начало-положников битва с демонами, искушавшими отшельников и являвшимися им в личинах зверей и гадов, носила характер поединка с явным и неприкрытым злом, то в эпоху Филиппа (Колычева) это сражение обрело иной характер.

Так, по мысли архимандрита Порфирия (Шутова), «зло нередко прячется в красивые одежды, тем самым стремясь быть неузнанным. Чтобы понять его гибельную суть, его надо увидеть обнаженным и безобразным». Коварство московской власти, политические игрища, представления и безумные спектакли царя Ивана Васильевича, разумеется, облаченные в богатые и яркие убранства, стали для Спасо-Преображенского монастыря суровым испытанием. И, пожалуй, лишь Соловецкий игумен решился обнажить это зло, явить его миру и братии, изначально при этом понимая, что далеко не все поймут его и останутся с ним рядом до конца.

Удаляясь в пустыню на берег Игуменского озера, святитель Филипп восходил на высоту, с которой мог видеть монастырь целиком и молиться за его насельников. Все происходило ровно так, как впоследствии было изображено на миниатюре из лицевой рукописи Жития Зосимы, Савватия и Германа Соловецких 1623 года — он закидывал сеть, а над ним воздвигалось вырастающее из стволов деревьев, каменных валунов и островных круч демонское воинство. Причем не обезличенное, а в облике самих островитян, царевых посланников, стрелецких голов, соловецких монахов, таивших в своем сердце обиду и зависть, гордость и тщеславие. Таким образом, окруженный Дышащим морем монастырь был не только местом аскетичного подвига и молитвы, но и местом кипящих человеческих страстей и амбиций. То обстоятельство, что в 1566 году соловецкий игумен покинул остров и отправился в Москву навстречу своей мученической смерти, в очередной раз свидетельствует о том, что будущий святитель добровольно избрал путь следования за Христом, укрепившись духом именно в построенном им (и по большей части на собственные средства) Спасо-Преображенском монастыре. Он не бежит от зла и наветов, но идет навстречу, восходя на митрополичью кафедру в Москве.

Ровно через 100 лет, в 1666 году, патриарх Всероссийский Никон, постриженник Троице-Анзерского скита, был извержен из священства, лишен патриаршего и епископского сана и сослан в Рождества Богородицы Ферапонтов монастырь под надзор.

Связь этих двух событий кажется очевидной именно на фоне нарастания эсхатологического напряжения в духовной жизни на Соловках, к которому оба великих русских первосвятителя имели непосредственное отношение.

Святейший патриарх Никон, чей могучий образ неразрывно связан в первую очередь с духовной жизнью Поморья (Соловки, Анзер, Кийостровский Крестный Онежский и Кожеезерский Богоявленский монастыри), вне всякого сомнения, занимает особое место в Соловецкой истории, которой архимандрит Порфирий (Карабиневич) дает следующую весьма неутешительную характеристику: «Опасаясь нашего раскаяния, крепко держит нас в самообольщении коварный строитель гибели нашей. Он-то старается уверить, что мы живем в мире, как следует людям порядочным, а если и согрешили в сем по немощи, то... Бог все простит нам по благости Своей... Вся протекшая жизнь наша, в коей мы никогда не давали отчета пред совестию, и источник ее — сердце, в которое мы никогда не входили со светильником слова Божия, покрываются непроницаемою мглою, сквозь которую собственное око наше не может усмотреть почти ничего. А не видя всей бездны своего греховного растления, мы, очевидно... и не сокрушаемся о своем гибельном состоянии... О, сколько величайших зол для души, сколько потери в деле спасения происходит от незнания себя!»

Конфликт инока Никона и преподобного аввы Елеазара, о котором уже шла речь на страницах данной книги, безусловно, стал в ряду тех нестроений на поприще самообольщения и незнания себя, о которых пишет архимандрит Порфирий (Карабиневич).

Если святитель Филипп уходил в пустыню, то будущий патриарх Никон вообще покинул Анзер, чтобы не искушать старца Елеазара и не ввергать свою душу в пучину страстей и козней. Конечно, это было бегство с острова, но не от трудов и зла, а навстречу им, чтобы вести невидимую брань и быть полностью ответственным за каждое свое слово и каждый свой поступок

Но «Остров мертвых» не хочет отпускать Никона, который, вырвавшись из пучины страстей, попадает в пучину морскую и едва не лишается жизни за свое дерзновение стоять в правде до конца. Промыслом Божиим анзерский инок находит спасение на острове Кий близ Онежского устья и устанавливает здесь по поморскому обычаю деревянный восьмиконечный обетный крест, к которому спустя годы вернется уже патриарх Никон и в память о событиях 1639 года начнет возведение Крестовоздвиженского монастыря.

В этом смысле известная оппозиция двух северных обителей — Соловецкой и Кий-островской (в свете событий, связанных с Соловецким восстанием 1667— 1676 годов) в большей степени может быть отнесена к областям экономической и политической, но с точки зрения мистической и богословской она (оппозиция, даже конфликт) совершенно ничтожна. Преображение Господне и воздвижение Креста Господня на Белом море трудами преподобных Савватия, Зосимы и Германа, святителя Филиппа и патриарха Никона знаменуют собой забрасывание той сети, о которой святой Евангелист Лука говорит, что она прорывалась от великого множества рыбы.

Конечно, эти слова следует понимать иносказательно — сеть прорывается, потому что взято на себя чрезмерно много и уже нет возможности отделить зерна от плевел.

Почти десять лет так называемого Соловецкого сидения второй половины XVII века, когда по сути в рамках одного, отдельно взятого острова и монастыря велась гражданская война, закончившаяся не победой (победить тут невозможно), но чудовищным погромом и разорением обители, стали рубежным событием в истории Спасо-Преображенского монастыря. Духовная брань отшельников трансформировалась в кровавую бойню, когда каждая сторона была уверена в своей правоте и почитала себя наследницей традиций преподобных соловецких отцов.

Так называемая «трагедия русской святости», о которой писал Георгий Петрович Федотов, докатилась и до острова, но в особой, предельно жестокой и апокалиптической форме. Сжатое пространство сжало и воспламенило ярость и взаимные претензии. Категорический отказ (вплоть до добровольного принятия самой лютой смерти) ряда соловецких старцев разделить нововведения патриарха Никона и служить по новопечатным книгам наводит на мысль о том, что произошла трагическая подмена свободного и дерзновенного духовного поиска, который вели ученики преподобного Сергия Радонежского и ученики его учеников, обрядоверием, порожденным в первую очередь страхом, недоверием к богомыслию как акту внутренней свободы.

Буква закона в данном случае оказалась сильнее духа закона.

Но буква неподвижна и мертва!

А «Дух, как ветер, веет где хочет: шум ветра слышишь, а откуда он приходит и куда уходит — не знаешь, так что каждый может быть рожден от Духа», — восклицает Евангелист.

Итак, речь в конечном итоге заходит о понимании свободы и несвободы, об отторжении мира и о тех узах, путах ли, которые не отпускают человека (а в случае с монастырем, инока), погружая его в «непроницаемую мглу».

К сожалению, противостояние соловецких «бунтовщиков» и стрельцов воеводы Мещеринова иначе как противостоянием человеческих амбиций и страстных помыслов не назовешь. Восстание 1667—1676 годов не было результатом богословской дискуссии хотя бы по той причине, что богословия тогда просто не существовало. Разговор мог идти лишь о незначительных расхождениях в трактовках, о нежелании подчиниться церковному начальству, о старых обидах, об ошибочном толковании патриарших грамот и указов, приходивших из Москвы в конце концов. Следовательно, речь идет исключительно о человеческом, бытовом конфликте, возведенном в ранг духовного, потому как разгорелся он в стенах Соловецкого Спасо-Преображенского монастыря.

К сожалению, эта драматическая ошибка, или заблуждение, имеющая в своей основе эсхатологический страх — именно страх, а не святоотеческое упование о смертном часе, — окончательно обрушила видение человека как обладателя двух «крыл» — свободы и благодати, окончательно лишила его индивидуальности и «самодвижности», то есть умения не бояться собственного сердечного горения в вере.