Максим Гуреев – Андрей Битов: Мираж сюжета (страница 34)
Затем выходит на улицу и закуривает.
Теперь остается только ждать.
Описанная выше процедура для большинства читателей этой книги, думается, требует своего комментария. Особенно он (комментарий) будет полезен тем, кто сегодня, с ходу издав единственное сочинение и сразу получив за него ту или иную литературную премию, становится «крупным» или даже «культовым» писателем.
Все дело в том, что советская литературно-издательская индустрия была предельно структурирована и настроена на решение в первую очередь идеологических задач. В этом были свои «минусы» и свои «плюсы».
«Минусы» очевидны: цензура, партийный диктат, обязательное квотирование тем (про ударников труда, про пламенных революционеров, про колхозников и т. д.), строгая внутрикорпоративная дисциплина и, как следствие, возможность регулирования литературным процессом не столько по профессиональным, сколько по личным мотивам.
С другой стороны, в системе «толстых» литературных журналов, игравших роль своеобразного филологического сита (не всегда идеологического, следует заметить), сложился совершенно уникальный институт литературной редактуры, столь необходимый в стране, где большинство начинающих литераторов не имело не только высшего филологического образования, но и высшего образования вообще. Носить свои рукописи по журналам, получать отказы, вновь носить и вновь получать отказ было делом обычным. Это могло продолжаться годами. Через подобное прошли практически все прозаики и поэты советской и ранней постсоветской поры.
Прошел через это и наш герой.
Битов вспоминал: «С большими комплиментами мне было отказано в “Новом мире”, “Москве”, “Юности” и где-то еще. Кстати, в “Юности” я получил самую краткую в своей жизни письменную рецензию: под скрепку был подсунут листок отрывного календаря с надписью карандашом “оч. хор. р-з, но сов. не для ‘Ю”… Я пожаловался Юрию Казакову на то, что не печатают, и он мне дал следующее мудрое наставление: “Напечатают. Никогда не переживай, но не скупись на машинистку. Я, например, перепечатываю сразу две закладки и посылаю в десять редакций и отовсюду получаю отказ. Через год рассылаю туда же снова, и одна – не отказывает”. Я последовал его совету…».
Разумеется, не всякий начинающий сочинитель был готов на такое испытание.
Всё, как думается, здесь зависело от того, что во главу угла ставил соискатель – главенство собственной персоны или своего текста.
Если первое, то ответ на вопрос – «Ради чего я должен выслушивать любезные или хамские отказы (хамством, как ни странно, славилась “Юность”) неизвестных мне людей, компетенция которых сомнительна?» – очевиден.
Если второе, то ради публикации текста можно пойти на многое: на компромиссы, на ухищрения, на готовность терпеть критику, упреки и унижения.
Известно, что Довлатов получил более сотни отказов из «Авроры» и «Юности», «Звезды» и «Нового мира», «Волги» и «Сибирских огней» – список можно продолжать долго, потому что в СССР все советские республики и практически все регионы страны имели свой «толстый» литературный журнал.
Битов такой статистики не вел и очередной полученный отказ, надо думать, в трагедию не превращал. Тем более, что сочинение ответов соискателям было в своем роде особым литературным жанром, миниатюрой, примером словесной эквилибристики и казуистики.
И это все понимали.
Начало данному жанру было положено в известные годы известными и безвестными персонажами.
«Бунтовщик – хуже Пугачева! Тот, хоть царём прикинулся, монархический строй исповедовал, а этот, революцией, надумал на Руси учинить республику!» – императрица Екатерина II об А. Н. Радищеве.
«Стихи приятны, ничего не скажешь. Поручил проверить дом Лермонтова на наличие других подозрительных бумаг. В случае их обнаружения – изъять. Лермонтову направил лекаря, чтобы тот проверил, не помешался ли поэт?» – А. Х. Бенкендорф о М. Ю. Лермонтове.
“Братьев Карамазовых” начал было читать и бросил: от сцен в монастыре стошнило» – В. И. Ленин о романе Ф. М. Достоевского.
«Признаю за вещью крупные художественные достоинства, но с политической точки зрения она сплошь контрреволюционна» – Л. Д. Троцкий М. М. Пришвину.
«Сволочь!» – И. В. Сталин об А. П. Платонове.
«Повесть о непогашенной луне» Пильняка является злостным, контрреволюционным и клеветническим выпадом против ЦК и партии, подтвердить изъятие пятой книги “Нового мира”» – из постановления Политбюро ЦК ИКП(б) от 13 мая 1926 года.
«Зощенко совершенно не интересует труд советских людей, их усилия и героизм, их высокие общественные и моральные качества. Эта тема всегда у него отсутствует. Зощенко, как мещанин и пошляк, избрал своей постоянной темой копание в самых низменных и мелочных сторонах быта. Это копание в мелочах быта не случайно. Оно свойственно всем пошлым мещанским писателям, к которым относится и Зощенко» – из доклада А. А. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» от 21 сентября 1946 года.
«При знакомстве со сборником создается впечатление, что Вы опытный и квалифицированный литератор. Однако так называемая лагерная тема… очень сложна, и чтобы она была правильно понята, необходимо серьезно разобраться в причинах и следствиях описываемых событий. На наш взгляд герои Ваших рассказов лишены всего человеческого, а авторская позиция антигуманистична… Сборник “Колымские рассказы” возвращаем» – заместитель заведующего русской и советской прозы издательства «Советский писатель» В. В. Петелин В. Т. Шаламову.
А теперь процитируем несколько весьма велеречивых отказов, полученных Битовым в конце 1960-х – начале 1970-х годов.
Выходит, что членство в СП СССР и наличие книг не спасало от редакторских, как вариант цензорских, нравоучительных эпистол.
«У меня нет решительно никаких претензий к рассказу, ни по содержанию, ни по форме. Но это рассказ НЕ ДЛЯ “Авроры”. На этом, собственно, можно было бы поставить точку, но мне хочется мотивировать категоричность своего суждения… Герой рассказа Битова не мерзавец. Он – нечто аморфное, катящееся, как перекати-поле под порывом ветерка случайностей… Безжалостно, со скрупулезностью обнажает Битов убогий и ничтожный мир своего героя – красивого человека с седыми висками, с положением в обществе, с какими-то большими успехами в работе. Наверно, такое разоблачение тоже нужно, тоже имеет право на существование в литературе. Но я убежден, что “Аврора” должна стать плацдармом для совсем иных писательских выступлений. И жаль, что этого не хотят понять писатели, приносящие в “Аврору” вещи, случайно сохранившиеся в ящиках их письменных столов».
«– Горькое недоумение осталось у меня от этого рассказа писателя, от которого я всегда жду чего-то нового, значительного, глубокого. Неужели Битов стал перепевать самого себя!? Тут нет открытия психологической глубины, а есть повторность и топтание на одном месте, хотя герои рассказа и ходят по всему городу почти весь день и добрую половину ночи… Дорогой Андрей Битов, Вам много дано, но ведь творчество – это непрерывное развитие таланта, это познавание все нового и нового, это расширение горизонта! Неужели Вам не хочется заинтересоваться новыми для Вас людьми, познать героев более содержательных, более глубоких, жизненно более активных и смелых? По этому рассказу кажется, что Вы остановились. Не хочу в это верить!»
«– Дорогой Андрей Георгиевич! Известие мое Вас огорчит. Печатать Ваш рассказ нам запретил зав. Отделом культуры обкома партии, который цензурирует каждый номер, – снял рассказ уже из сверстанного журнала. Упорные попытки отстоять ни к чему не привели. Кроме меня, зам. редактора и еще одного члена редколлегии журнала в обкоме в роли заступника побывал, уже самостоятельно, Г. Н. Троепольский (Гавриил Николаевич Троепольский (1905–1995), писатель, сценарист, драматург, лауреат Государственной премии СССР. –
Всякий раз, получая подобного рода редакторские отповеди или читая нравоучительные пассажи литературных критиков о «чрезмерной приниженности» своих персонажей, автору, бесспорно, приходилось задумываться и о собственной «приниженности», и о собственной невстроенности в систему, именуемую советская литература. Но иного варианта публиковать свои произведения у Битова не было. С одной стороны, это был вопрос целостности его творческой натуры, с другой – признание себя побежденным и, как следствие, безнадежное складирование своих текстов в «ящике письменного стола», упомянутом рецензентом из журнала «Аврора» (тут же снова вспоминается дедов стол-реликварий).
Разобраться в этой коллизии было непросто.
Читаем в третьем рассказе «Улетающего Монахова» «Образ»: «Он подумал, что все какая-то кошмарная, кромешная подтасовка, подмена всех желаний, чувств, мыслей, и там, где мы (он думал о себе во множественном числе) осознаем, что чего-то хотим, то уже и не хотим, а хотим лишь, пока не понимаем еще, что с нами происходит. Что желание – и не есть желание в том смысле, в котором можно рассказать о нем и изложить его, а что-то вовсе другое. Что желание теряется где-то на полдороге и чуть ли не при первом шаге… И даже безрассудство – вовсе не доказательство силы желаний и чувств, а лишь свидетельство нашей к ним неспособности. Одна лишь видимость решительности, на самом деле – полная растерянность перед мутностью и неясностью собственных ощущений…