Максим Горецкий – Виленские коммунары (страница 45)

— Ото ж нашы,— говорит,— польска кавалерыя!

Возница услышал — и тихонечко отцу:

— Может, к ним? — и показывает в ту сторону, куда направилась конница.

— Э, нет! — зашептал отец.— Что ты! У меня дела сек­ретные...

Но, чтобы не влипнуть с ним, поспешил расплатиться, дал ему десять рублей и отпустил домой. Возница акку­ратно завернул деньги в тряпицу, спрятал в карман, пере­ложил в другой, несколько раз пощупал, надежно ли спря­таны, наконец повернул коня и пустил своей дорогой назад.

А отец с красноармейцем направились к деревне Гуры.

Гуры, потом Дворчаны, лесок, а там уже дачи, Антоколь.

Но темно, ночь, в городе военное положение. Поэтому посоветовались и решили заночевать в Гурах. От Вильно километра три — четыре, совсем рядом.

В деревне у отца нашлись старые знакомые — свояки Туркевича. Зашли к ним. Праздник, святки, по хатам гу­ляют. А что творится в Вильно, знают мало... Каких-то, говорят, большевиков поймали и постреляли... У отца сердце екнуло...

А как на Вороньей — сдалась ли, держится ли еще,— никто не говорит. Ох, темнота! Интересуются: далеко ли Красная Армия, правда ли, что она загоняет всех в ком­муну? Отец пожал плечами: работает в лесу, на лесопилке, откуда ему все знать...

***

На другой день (4 января) около девяти или деся­ти часов утра они уже были на Антоколе. Видят: польские патрули стоят. Все больше — молодежь, учащиеся, паничи.

Зашли в чайную. Сели. Отец за один столик, красно­армеец — за другой. Будто не знают друг друга.

Вскоре заглянул легионер с польской повязкой на рука­ве: белое с малиновым.

— Коллего! А цо слыхать? — с подчеркнутой любез­ностью, вежливо спросил отец. И приглашает выпить чайку.

— Ох, ца́ла ноц на ва́рте...

— То можэ вудки?

Хозяйка подала.

У легионера развязался язык. Болтун оказался то ли сержантом, то ли плютановым, командовал своим отдельчиком.

— Ну, как наша оборона? — спрашивает отец.— Большевицы, пся крев, близко. Тжэба брониться. Хватит ли у нас сил?

Легионер успокоил его, что сил хватит, на подходе новые части. Отец, однако, высказал беспокойство: дескать, одними ружьями не оборонишься, есть ли орудия?

— О, юж цала батэр’я пшыехала и стой на Кальварыйскай улицэ: тшы тшэхцалювки и една шэстицалювка!

Спрашивать о Вороньей отец не решился. Пришел из деревни, откуда ему знать, что творится в городе... Но сердце, рассказывал, замирало: держатся ли, жив Матей или уже?

Распрощался с болтливым воякой и что было мочи по­спешил домой. Отец — впереди, а сзади, в некотором от­далении, не отставая, красноармеец.

По пути отец купил в киоске газету. Развернул — и на первой же странице прочитал о Вороньей... Не все понял: о главном, видимо, писали раньше, теперь шли не­существенные дополнения. Отец совсем упал духом.

«Опоздала Красная Армия... Должно быть, все там по­гибли».

***

Вот и наша квартира. На двери замок, никого нет. Отец — к дворнику:

— Где мои? Юзя, Антоний?..

Дворник печально покачал головой.

— Твои! Где же ты, брат, был, что ничего не знаешь? Антония, беднягу, без тебя вчера похоронили. Отнесли на Росу...

— Как похоронили?!

И дворник рассказал ему, что слышал от Юзи. Похоро­нила она отца и теперь бегает где-то плачет-надрывается...

— Где же все-таки ты был? — спрашивает.— И Матей твой где? Не попался ли, случаем, с теми, на Вороньей?

— А что с теми, на Вороньей? — спрашивает отец, а у самого, говорил,— и сердце обомлело, и ноги подкосились: жаль ему стало и меня и всех нас...

— Да несколько человек, которые главные, сами от отчаяния пострелялись, а остальных побрали живыми, дер­жат под замком на Юрьевском,— отвечает дворник.— Судить их будут. Наверняка приговорят к расстрелу...

Тут прибегает Юзя. Вся в слезах... Взглянула на отца, как беспамятная... Открыла квартиру. Отец вышел на ули­цу и подал знак красноармейцу — хватит, мол, прогули­ваться у ворот, можно заходить.

Юзя рассказала обо всем лучше дворника. И очень напугала отца: всех, взятых живыми, видимо, поведут на расстрел, так говорят все в городе...

Отец не рассиживался. Хотел сразу же бежать назад, к Красной Армии. Но красноармеец остановил его. сказав, что нужно походить по городу, побольше разведать.

И как побежал отец, так пробегал весь день, чтобы хоть чем-нибудь да помочь делу. Нигде помощи не нашел. А в комитете своем даже поругался.

***

Возвращаться вечером было уже поздно. Вышли лишь на другой день, 5 января, утром. Отец оставил Юзе немного денег,— похоронив своего отца, ей не на что было и пообедать, и зашагал с неразлучным дружком назад, к Ново-Вилейке.

Теперь Гуры обошли, решили идти полем.

В одном километре от Ново-Вилейки свернули в дерев­ню, чтобы напиться воды. Навстречу — девушка.

— Куда вы? — спрашивает.

— В Ново-Вилейку.

— Не дойдете. Большевики! Застава!

Пришли на заставу. Повели их в штаб. Мохначев уже здесь. Говорит:

— Мы уже знаем. В Вильно товарищи пострелялись...

— Они тех, кого взяли живыми, хотят расстрелять, товарищ командир полка!..— взмолился отец.

— Ну уж, расстрелять! Побоятся. Станут расстрели­вать — станем расстреливать и мы. Да и не поспеют: вече­ром будем в Вильно.

— У поляков,— говорит отец,— батарея и кавалерия. И пехоты много понаехало...

— Знаем, знаем,— улыбается Мохначев.— И все равно вечером будем в Вильно.

И пошел отец вместе с полком назад, наступать на Вильно.

X

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Четыре трупа павших большевиков лежали в тем­ной, сырой покойницкой госпиталя святого Якуба.

Волны реки бились о берег, но не могли разбудить их. По ним бегали крысы, грызли их лица, руки, но они не чувствовали. Покойницкая была заперта, никого из родных не пропускали.

Вержбицкий, Шимилевич, Левданский, Аз...

***

Товарищ Ром находился в этом же госпитале, в палате. К нему приставили жандарма. Лечили, чтобы допросить, надеялись многое выведать. И стерегли, чтобы никто теперь не мог с ним сноситься.

Он пришел в сознание лишь вечером 3 января, через сутки после ранения. Но пуля пробила ему грудь в несколь­ких миллиметрах от сердца,— значит, должен был жить...

Вспомнил, понял... Одно было желание: умереть... Чув­ствовал себя хуже, чем когда шел на смерть.

Зол был на Кобака, что тот его «подвел», вскочив и толкнув под руку. И думал: «Придется поставить вопрос об исключении его из партии...»

Он лежал в одной палате с ранеными поляками. Воз­можно, среди них были раненные им. Они смотрели на Ро­ма с ненавистью. Но ему теперь было все равно...