Максим Горецкий – Виленские коммунары (страница 44)

Бундовцы стояли на улице, неподалеку от клуба, с одиннадцати часов утра, с момента сдачи. Все замерзли, стоя на морозе, без движения, голодные, подавленные.

Ни двигаться, ни разговаривать не разрешали. Изде­вались. Шпыняли. И все допытывались:

— Кто там еще есть? Много осталось там?

Но никто не проговорился.

Наконец, уже в сумерки, снова привели Тараса и всех погнали по Вороньей к Юрьевскому проспекту. Куда нас гонят, мы не знали и не могли понять. Гнали, окружив со всех сторон плотным кольцом, наведя карабины, как на самых опасных преступников. Процессия растянулась... На тротуарах стояли, злорадно усмехаясь, патриоты, торжест­вуя победу... Так мне казалось, и было противно, и брала злость.

На Юрьевском нас только подвели к дому № 8. Это — огромный белый каменный дом, в котором раньше поме­щался Земельный банк.

И загнали всех внутрь...

***

Водили, водили по лестницам — снизу вверх, свер­ху — вниз, то туда, то сюда, словно взбесились и не знали, куда бы нас загнать.

И, прогоняя сквозь строй, шпыняли, били, ругали:

— Большевики! Жиды! Пся крев! Холера!

У меня кровь лила из носа, голова гудела, и все же соз­нания я не потерял. А некоторые товарищи уже и ходить сами не могли...

Но ведь и самый лучший вид спорта может когда-ни­будь надоесть даже самому тупоголовому спортсмену. Вот и им наконец наскучило учить нас этой нехитрой шагистике. И впихнули всех в зал. Худо-бедно, человек сто! И сразу же занялись художественной гимнастикой: велели всем встать на колени, поднять руки вверх, держать их прямо и не шевелиться. Замри!

Главным «физкультурником» был тут какой-то челове­чек в штатском, но, полагаю, военный, потому что все обра­щались к нему не иначе, как «пан капитан».

Он здесь командовал всеми. А злой, кривомордый!..

Капитан Ёдка и поручик Хвастуновский своей внеш­ностью и манерами были в сравнении с ним, с этим дьяво­лом,— просто херувимчиками.

Они тоже вертелись тут, но недолго. Пан так рявкнул на них пару раз, что они живо смотались и больше не пока­зывали носа.

Перед ним все тряслись. Разумеется, все, кроме нас. Он было напустился на Тараса, почему тот плохо держит руки. А Тарас взял и совсем опустил их. За Тарасом — и мы все. И все сели, а кое-кто даже лег. И он ничего не смог с нами поделать, как ни прыгал.

По его приказу в зал внесли длинный стол, накрыли черным, траурным покрывалом с кистями. За стол уселись в один ряд сам этот дьявол, а по правую и левую руку от него по три дьявола рангом ниже.

К этому семисвечному светильнику нас вызывали по одному, предварительно велев раздеться догола и подойти в чем мать родила. Только после этого приступали к испо­веди...

Пока паны исповедовали, легионеры-чернорабочие обыскивали грязное белье грешников. И все, что они нахо­дили в карманах, выкладывали на стол, записывали в грос­сбух и прятали в мешки.

Рядом с голым грешником стоял палач-верзила с коль­том в руке и в гражданской одежде. Как только испове­дуемому разрешали взять одежду и он нагибался за ней — палач поддавал ему сзади ногой.

Мы, понятно, не сидели при этом сложа руки: шумели, кричали, протестовали,— одним словом, активно исполняли роль «толпы». Но театр оказался неинтересным — полным примитивной человеческой пошлости со стороны наших малокультурных и в большинстве своем еще только начи­нающих постановщиков... Чем они могли удивить нас, людей высшей культуры?

Меня так огрели по лицу, что кровь хлынула из носа... Но это было в самом начале, когда нас еще вели по лестнице вверх. Счастье его и мое, что я не видел, кто ударил: я бы дал ему сдачи полной мерой, даже если бы он и убил меня на месте.

Характер у меня раздвоенный: с одной стороны ум как будто бы трезвый, на рожон никогда не попру, с другой стороны — сердце иной раз так зайдется, впопыхах, сгоряча могу наделать такого шума, что потом и сам не рад...

Тарасу надавали оплеух. Хорошо еще, что вышел он из всей этой истории с душой в теле: ведь могли расстрелять.

Арон что-то брякнул перед столом напрямик, по-кузнечному, с открытым сердцем, а они, дураки, навалились на него за грубость и покатили по полу всей оравой...

Это был момент, когда все мы дружно и грозно зарычали и поднялись со своих мест ему на выручку. После этого наш дьявол немного присмирел в своем зверстве. Осадили! Ведь такой зверь всегда трус.

А товарища из Москвы, еврея, большевика, в кожушке, куда-то увели...

Чернявый, суровый, в изодранном кожушке, страшный. Помните господина из-под Орши, который выступал на хадецком митинге? Так вот, теперь он каким-то образом очутился здесь. И донес на московского товарища:

— Он у меня в имении речи говорил. Грабил. Дочь мою, девочку десяти лет, напугал. Я,— говорит,— могу сейчас привезти ее сюда, она тоже покажет, что это тот самый, да боюсь, как бы она снова не занемогла...

Внесли в зал московского товарища, на руках, идти он уже не мог...

«Всенощная» окончилась только в седьмом часу утра.

Это была ночь!..

Все наши мысли летели теперь к одному спасителю — к Красной Армии.

IX

РАЗВЕДКА

Отец вышел из Вильно в девятом часу утра 2 янва­ря, когда мы еще держались на Вороньей. Вечером он был уже в Неменчине, где встретил 33-й Сибирский полк. Впереди полка, вспоминал отец, шел полковой командир Мохначев. Отец подлетел к нему.

Хотел за одну минуту рассказать, что Воронья окруже­на и засели там такие дурни, вроде его сына Матея, что перестреляют их там всех, как куропаток, если не по­дойдет вовремя помощь...

Так он мне позже рассказывал, но я думаю, что не назвал он нас тогда дурнями и о себе, что он меньшевик, тоже, наверное, не стал бахвалиться, а вежливо про­молчал.

— Скорей же, ведь помочь надо! Всего двадцать пять километров! К утру будем там! — старался он, рассказы­вал, «расшевелить» товарища Мохначева.

Однако сначала его отвели в штаб. Там попросили рассказать подробно, что ему известно о положении в Вильно. Потом долго вдавались в разные мелочи. Наконец один из красных командиров сказал:

— Ну что ж... Вполне возможно, что завтра к вечеру будем наступать на Вильно.

Только завтра вечером?.. Отец пришел в замешательство. Но из дальнейшей беседы он понял, что воюют не так быст­ро, как ему хотелось бы, а наступление поведут, как видно, даже не из Неменчина, а с другой стороны — из-за Вилейки, от Бездан. Зачем нужно так кружить, если там, на Вороньей, гибнут люди, отец никак не мог понять...

***

В Неменчине полк переночевал (в это время шла уже наша первая ночь на Юрьевском).

На следующий день, 3 января, отец повел полк до Без­дан (приблизительно двадцать километров).

Пришли в Безданы лишь около полудня. Походным порядком, всем полком, пока дотянулись тылы... В Безданах сделали привал на обед.

От Бездан до Вильно еще километров двадцать.

Отец места себе не находил. А командир полка товарищ Мохначев вызывает его к себе и говорит:

— Пойдешь с красноармейцем в разведку?

Отец охотно согласился: ему не терпелось поскорее узнать, что происходит в Вильно.

Вышли они (отец мой и красноармеец) из Бездан сразу после привала. Отец — в «вольном», его спутник вырядился под пленного: желтую повязку нашили на рукав шинельки. Ни дать ни взять — возвращается человек из немецкого плена к себе в полесскую глушь.

Отойдя немного, зашли в деревню, чтобы нанять возницу. Проходят мимо одного двора, видят — во дворе му­жик с запряженным конем. Подошли.

— Бог в помочь! — говорит отец.

— На веки, амэн! — отвечает крестьянин, но неохотно и с подозрением...

— Нам в Вильно нужно. Дал бы коня?

А мужик только приехал из лесу, дров привез и еще не успел поскидать их.

— Не могу,— говорит.— У меня,— говорит,— одного коня уже забрали большевики в лесу... (Брехал ли, правду говорил — кто его знает.)

— Большевики ту-у-ут? — переспросил отец, изобра­жая на лице испуг.

— А как же!

— Напэвно веш? — вдруг перешел отец с белорусского языка на польский. И тихо добавил: — Я польский лазут­чик. Выручай, брат.

Тот сразу же свалил остаток дров, оделся потеплее, наложил в сани соломы, чтобы польским лазутчикам было мягче сидеть, взял сена для лошади, посадил их и повез... Около деревни Поспешки в сумерки заметили вдали кон­ницу. Шла гуськом, шагом, по опушке леса...

А на околице попался мужичишко, который вез в са­ночках дрова. Бедняк, должно быть, раз сам впрягся. Отец и спрашивает у него:

— Яке там вуйско?