Максим Эрштейн – Анна Диванова (страница 3)

Коли мужчина – так «мужик».

И в обращении почтенье

У нас лишь старикам дают,

Челом ни перед кем не бьют,

Сколь не питали б уваженья.

Ученый муж иль ломовик –

Теперь всяк равен, всяк мужик.

Я знал Дивановых; когда-то

С Олегом крепко я дружил;

Он вел дневник замысловатый,

Где все событья изложил,

Их объясненья и трактовки –

Так, лишь для слога тренировки.

Но говорил он мне не раз,

Что если б вольный пересказ

Его записок я в романе,

Сменив фамилью, изложил,

Ему б я страшно удружил,

Дневник бы не истлел в чулане,

«Ведь есть же много там чему

Учиться сердцу и уму».

Вот лошадь для моей подковы!

Нет, мне не уронить лица,

Коли возьму я за основу

Дневник Диванова-отца.

И чтоб тебе, поэт мой ясный,

Нарисовать наш век прекрасный,

Этот дневник на вольный лад

Пересказать я очень рад.

Не все, что в мой роман попало,

Я из записок почерпнул:

О чем-то ветер мне надул,

Другое дочь мне рассказала –

Дружила с Анною она.

Земля же слухами полна.

Глава вторая. Родители и дети

Когда, в начале девяностых,

Страна не собрала костей,

И пульс сберечь было не просто,

Не то что заводить детей.

И у Дивановых в кармане,

Словно в разломанном диване,

Чернела дырка-пустота;

К ним подступала нищета.

Они ж ничуть не унывали –

Халтура здесь, шабашка там;

С умом и горем пополам

Дела и фирмы открывали;

Хлестали силы через край,

Хоть впрок их в погреб запирай.

Их первенец уж на подходе;

Все не беда, покуда есть

Крупа в прабабкином комоде,

Картошка, да благая весть.

В очередях к молочной кухне

Олег с утра торчит, пожухлый,

Часов пять-шесть там отстоит,

И с молоком домой бежит.

Но вдруг заводик оборонный

Восстановился из руин,

И сразу же, в момент один,

Олег там – инженер законный.

Зарплата ровно потекла,

Жизнь основательней пошла.

Идей – толпа, задумок – масса,