Максим Далин – Запах разума (СИ) (страница 58)

Но тут дело в чём: параплан берёт только одного пассажира, а груза — самую малость. Грузы перевозит здоровенная хрень, типа дирижабля. Они на такой херовине зависли над фабрикой-кухней, спустили на тросах сто штук ящиков, козырнули и улетели. И вся эта суета — ради нас. Ради людей, в смысле.

Это Цодинг замутил. Полосатая образина, блин, морда, как у кота; тут тоже есть пара полосатых, но не до такой степени. И выражение, как у кота, кстати: самый дерзкий, ёлки. У него дела были с Нгиланом — и они на пару этот медпункт, где Нгилан нас долечивал и ещё пара местных работала, превратили невесть во что. Это для медпункта на дирижабле привезли оборудование — но ведь какое оборудование, ёлки! Тут уже даже не просто ГМО, тут порнографию какую-то привезли. И понять трудно, и описать трудно, и смотреть противно, блин, а участвовать вообще с души воротит.

Но всё это для нас. Нас изучать.

Лаборатория.

Нет, я чё, я понимаю, лаборатория, там… рентген, то, сё… Или эти… ну как их? Кровь взял — и под микроскоп. Термометры же. Барокамеры. Но не такая же хрень!

Привезли медуз в прозрачных банках. Медуз, блин! — гадость гадская. И от ихнего рассола провели трубочки к какой-то штуковине, типа… не знаю… экрана, что ли, только это не экран. Стоит вертикально доска, примерно полметра на полметра, вся в соплях… ну, не в соплях, но на ощупь как студень. И к ней идут прозрачные трубочки от медуз. Вот что это? Компьютер ГМОшный? Или что?

А блины взять? Вот они — что такое? Блины как блины, пористые, зеленоватые. Толщиной сантиметра в три, диаметром в тарелку. Каждый блин — в отдельной упаковке, надо их стопкой сложить, определённое, видимо, количество. В блины запустили букашек каких-то. Зачем?

Осиные гнёзда — это ясно, это ладно. Пауки как тараканы с клешнями — это тоже ясно. Но остальное-то — зачем?

Я даже Тёмку спрашивал — но и он нифига не понял.

— Я бы, — говорит, — Серёга, на твоём месте не ломал себе голову. Когда ты дома приходил к доктору — хорошо понимал, что и зачем делают в поликлинике? Зачем тебе выписывают определённый препарат, как работают с анализами? Вот видишь, ты и на Земле понимал далеко не всё. А что вид какого-нибудь земного тонометра или микроскопа нам привычнее, чем вид медуз или этих блинов, как ты говоришь — дело стереотипов мышления, ничего больше.

Стереотипы, блин блинский! Развидеть бы теперь это хоть как-нибудь…

Цодинг Нгилана послал, а Нгилан нас позвал в эту лабораторию. А там у них уже толпа собралась, чебурашек пять приезжих и из местных кое-кто: две старых тётки, которые нас ещё в лесу встречали, и напарник Нгилана, седоватый. А в самой лаборатории какая-то муть творится. Медузы в банке переливаются, огоньки от них идут, то голубые, то розовые. На доске этой, сопливой, тоже что-то моргает, побулькивает. Штуковина какая-то выстроена, из трубочек, то ли палочек, то ли чего… а про неё Тёмка сходу сказал:

— А вот это, мне кажется, микроскоп, джентльмены.

И Цвик сказал это слово, «гдинз». Гдинз-лац. Так сказал. А «лац» — значит жизнь.

А «гдинз» — значит делать. Работать, в общем.

Витёк перевёл:

— Биология, пацаны.

И сам первый подошёл. Поговорить с Цодингом. Ну, на чебурашечьем, конечно, еле-еле балакает, но ясно, что хотел объяснить, ёлки. Мол, вы же хотите нас изучать? Так вот, нате, меня и берите.

Динька с Тёмкой даже не мяукнули. Он им слова не дал вставить. Командир, ёлки. Как Тёмка любит говорить, слуга царю, отец солдатам. На себе, типа, эксперимент решил сделать.

Я думал, они будут кровь брать. Осами. А ни хрена, ёлки, у них, наверное, наша кровь уже была. Или Нгилановы осы как-то уже всё рассказали. Или они Нгилану рассказали, а он уже остальным, хрен поймёшь. Но, в общем, кровь им оказалась не нужна.

Они устроили ГМОшный рентген. Ошизденеть.

Раздели Витьку, усадили на этот специальный стул, где хоть зубы рви, хоть что — и достали ещё одну банку с медузами. Те медузы, которых мы с Динькой выгружали, какие-то хвостатые, ёлки, бахрома на них в рассоле развевается, а эти — бесхвостые, круглые, плоские. Типа лепёшки прозрачной, такой полиэтиленовый студень тонким слоем. Только четыре кружка в середине, с монетку, синеватых.

Цодинг полез лапищей в рассол — и выловил оттуда медузу. И — ляп её на Витьку!

А Витёк — трёхэтажным, от неожиданности.

Холодная она же, ёлки. Мокрая.

И Динька ахнул. А Тёмка, вроде, как-то подался вперёд, будто что-то сказать хотел. Но не сказал, не успел.

Потому что Витька под медузой начал исчезать! Таять, блинский-то блин! Сперва сама медуза исчезла, а потом — евонная кожа! До мяса — и видно, как оно там всё…

Я уже собрался начать орать. Ну, ясно: вашу ж мать, вы что с человеком делаете-то? — всё такое… только Витька-то не орал. Охренел — да. Но — по морде видать, что больно ему не было. И кровь оттуда не текла, вообще говоря.

У него только глаза растопырились по пятаку — он на себя смотрел. Себе на бок. И все смотрели. А на боку у него уже мясо потихоньку исчезало. Сосуды виднелись, по которым кровь течёт, ещё какие-то штуки… а под этим всем уже рёбра просвечивали.

Тёма только и выговорил сипло:

— Виктор, ты как?

А Витёк так же сипло и ответил:

— Холодная, паскуда.

А в боку — дыра. Прям дыра. В форме медузы. И уже видно, как под рёбрами сердце вздрыгивается. Жуть. Прямо ком к горлу, ёлки — и блевать тянет.

А мы стоим, как три барана. В шоке, бляха-муха.

Только Цодингу, наверно, было плохо видно, или что — и он эту медузу взял и подвинул. Всего-навсего. Повыше.

И за медузой вся дыра съехала наверх — там постепенно начала исчезать Витькина шкура. А внизу — всё пошло обратно: сперва рёбра, потом мясо, а потом стало кожей затягиваться.

Динька осторо-ожненько палец протянул и потрогал. И выдохнул.

А Тёмка сказал:

— Да, господа, неожиданно. Мощная иллюзия.

— Мощная, — говорю. — Я тут им чуть всю лабораторию не разнёс, ёлки. Так тонну кирпичей, блин, можно отложить.

Только тут заметил, что чебурашки, вроде, удивились. Вроде не ожидали, что мы распсихуемся.

Нгилан говорит чё-то, типа:

— Разве страшно? — и ещё что-то там про посмотреть на то, что внутри.

Я себе по черепу постучал кулаком:

— Понимать надо, док, — говорю. — Мы же не видали таких медуз, ёлки! — а дальше перешёл на ихний. — Я, — пальцем на себя, — думал, что она, — на медузу пальцем, — его ест. Ясно?

Они как расхохочутся.

— Мудачьё, — говорю. — Козлы. Предупреждать надо.

И тётка Видзико меня погладила по морде своей обезьяньей лапкой. Запахла цветочком.

— Зергей, — сказала, жалостливо, вроде, — нельзя так. Ужасно-страшно. Как можно съесть Вигдора живьём? Как можно так думать?

— Кто вас знает, — говорю. По-русски. А потом — на ихнем. — Ценг-ро.

В смысле, «бывает». Или «случается». Сами говорят «ценг-ро», если чего-то такое выходит непредвиденное. Болезнь-ураган, дрянь какая-нибудь.

И вдруг вижу — уже и не смеются. Смотрят на меня. И Цодинг с Витька медузу снял и в банку пустил.

Чего-то удивил я их, ёлки.

Они, главное дело, сразу перехотели нас изучать. Вообще. Пожилой стал банки с медузами закрывать плёнкой, Цодинг потянулся трубки вытаскивать — всё, в общем, кончен бал. И Динька прям чуть не плачет, губы кусает.

Тёмка чего-то заикнулся:

— Наверное, вы не так…

И тут Витёк себе пузо потёр, где от медузы мокрое, встал — и Цодинга так приобнял, за плечики, как они тут друг с другом ходят. И говорит:

— Слышь, док, вы, в натуре, не так поняли. Мы же видим, что вам интересно — так и нам интересно. Мне интересно. А на Серого не смотри, он просто медуз боится. У нас дома медузы… это… с зубами.

Забыл слово «кусаются». И, вроде, Цодинг ухмыльнулся малость, что медузы с зубами.

А Витька — дальше:

— Ты не кипишись. И другим скажи, пусть не дёргаются. Мы просто нервные. У нас это… мир такой, опасный. Там все с зубами. Шуточки у нас глупые: «я тебя съем!» — никто людей не ест, а шуточка осталась… с бывших времён. С этого… с дикости…

Смотрю — слушают. Перестали оборудование сворачивать.

А Витька — ещё:

— Артик, скажи, мы глупо шутим? Эта… как её? — традиция. С древности. Мать младенцу говорит: «я тебя съем!» — ну не собирается же, в натуре! Или… это… что зверь придёт, зубами схватит… Не придёт, просто, ну, это… с дикости. Как это слово, пацаны?