Максим Далин – Запах разума (СИ) (страница 50)

И я что ещё думаю: ведь могло быть и хуже, ёлки. Ну шерстяные, ну сумчатые. Но по сути-то — такие же люди: руки, ноги, голова… глаза там, нос… А бывает, как в кино: жабы разумные, тараканы… Чужие — из одной пасти другая высовывается, а из той — третья. С кислотой вместо крови, ёлки.

Нет, могло быть гораздо хуже, вот что я скажу.

А раз дело такое, надо присматриваться. Перестать кипишить и присматриваться.

Вот взять Цвика… ну чего, неплохой же парень, в сущности. Спокойный, простой. Не выпендривается, ёлки. С Динькой подружился. Всё объясняет, всё показывает. Ну чего, с нами — по-хорошему, так и мы — по-хорошему.

Или Тёмкина подружка, рыженькая. Ведь из леса приехала прямо на следующий день. Не просто так, ёлки, а тусить. Так-то к нам взрослые тётки приходили, еду приносили — блины, всякое разное в баночках и эти ихние чипсы, которые лучше наших чипсов по вкусу — а тут она пришла, рыженькая. И сперва к Тёмке ласкалась, как кошка, блин, а он её гладил.

Угар, если влюбилась. Даже Витя сказал: «Привадил ты её, Артик, не иначе», — Тёмка, правда, огрызнулся, но — чего там, всем всё ясно.

Понимаю, что удачно по здешним местам — но хохма же, ёлки!

Правда, жить в этом домике не осталась, только забегает. Домик — для мужиков, чётко. Я так понял, что для всякой пришлой публики, для гостей или как-то так.

Двухэтажный. На первом этаже — кухня и грибное радио. Называется «кэл-дзи», и семейство у них — Кэлдзи. Занятная, надо сказать, фамилия. Как у русского была бы — Радиоприёмников.

Жалко, мы тут ничего понять не можем, потому что по грибному радио передают только запах. Разве что — Цвик бы мог переводить, но тут надо больше слов, чем мы знаем.

На втором этаже — спальня, библиотека и типа мастерской. Дом освещается цветами. Очень, кстати, отличное освещение — и на плате за электричество они экономят, кстати. Днём — цветы как цветы, начинают светиться, когда темнеет. Где радио — там зелёным светятся, в спальне — тускло, розовым, а в библиотеке и в мастерской — почти белый свет. Яркий. Вернее, как: пока в комнате пусто, светятся слабо, а войдёшь — прямо сияют. Как лампочки.

Я же думал, что они электрические, дурак. Мы с Витей это перетёрли, решили, что надо слазать поглядеть. Но в доме-то — ни одной табуретки, ёлки! И стремянок нет. А потолки высокие, не достать рукой. Только в библиотеке эти цветы свисают пониже. Люстрой.

Вот в библиотеке я и решил вывернуть один, поглядеть, какая там у них система. Только взялся рукой, а он — пук! — и оторвался от стебелька. Никаких проводов, цветок — и цветок. И на ощупь — цветок, как все, влажный такой, смялся в руке. Как он светится, как узнаёт, когда ему ярче, а когда тусклее — мы так и не поняли.

Тёма говорит:

— Это направленная мутация. ГМО, как ты это называешь. Видимо, фонарики-тыквы у них используются там, где нельзя постоянно присматривать и ухаживать за светильниками. А может, такие цветы — симбионты дома. Ведь дом — тоже продукт генной инженерии. Или селекции, не знаю.

— Так чего, — говорю, — мы тут прям в ГМО будем жить, что ли?

Лыбится, урод.

— Попробуй понять, — говорит, — ничего в этом страшного нет. В сущности, когда на дикую яблоню прививают черенок культурной — это тоже модификация. Люди это делали с глубокой древности, и никто, заметь, от модифицированных яблок не умер.

Всё у него так легко выходит, главное дело! Я фигею с него.

Но тут ему Витёк сказал:

— Ну ты жопу-то с пальцем не равняй, вообще-то! То яблоко модифицируют с яблоком, а то — курицу с апельсином. А людям — жрать.

А Тёмка ещё больше ржёт. Ну как это назвать!

— Виктор, — говорит, — а что тебя смущает? У человека с бананом больше половины генов — общие, без помощи генетиков, от природы. Уверен, что и у курицы с апельсином общего немало. А почему тебя смущает, что людям — жрать? Ну, представь, что ты кусок курятины съел и долькой апельсина закусил. Думаешь, у тебя в желудке курица с апельсином разложатся по разным ящичкам?

Витёк, вроде, немного растерялся, не знает, что сказать. А Динька, дурень, хихикает. Ну, меня-то не собьёшь так просто!

— Я, — говорю, — по телику видел, что одна девка жрала таблетки с кактусным ГМО и вся иголками поросла. А ты говоришь!

А он ржёт, ёлки, прям до слёз.

— Сергей, — говорит, — светоч научной мысли, скажи, ты когда-нибудь курятину ел? А почему не покрылся перьями и не кудахчешь до сих пор?

— Да пошёл ты на хрен! — говорю. — Сдурел, блин, совсем.

А он только ржёт, хоть бы хны.

— Нет, — говорит, а сам просто смотреть на меня не может спокойно, так ему смешно, идиоту. — Нет, ты мне объясни, чем курица так принципиально отличается от кактуса?

— Как — чем?! — говорю. Уже, ясно, завожусь слегка, ёлки. — Да всем!

— Ладно, — говорит. — А текилу пил?

— При чём тут? — спрашиваю. — Ну — пил, раза три. Угощали. А чего?

А этот козёл скорчил сочувственную морду и говорит:

— А знаешь, что текилу из кактусов гонят? Удивительно, что ты, интеллектуал, иголками не порос.

Теперь уже и Витька с Динькой ржут, гады. И Тёмка лыбится, да так ядовито, главное дело, сучёнок.

— А те были не ГМО, — говорю.

Сделал бровки домиком:

— А кто тебе сказал? Ты сертификат читал? — и опять морда расплывается.

— Козлина ты, — говорю. — Я с тобой, как с человеком, а ты — как падла…

Вижу, ему ржать очень хочется, но он как-то взял себя в руки.

— Сергей, — говорит, — не бесись. Просто — по телику врут. И про ГМО — врут напропалую: почти всё, что в газетах и по телевизору — враньё, причём очень глупое и смешное. А специальных книг ты не читал, поэтому и веришь. Повторяешь за дураками глупости…

— А ты читал, — говорю. Ещё злюсь. — Читатель хренов.

Он вздохнул — и только.

— Объяснять — долго, — говорит. — Да ты, наверное, и слушать не захочешь. А это жаль. Видишь ли, за время нашего пребывания в этом мире я успел убедиться, что ты вовсе не дурак. Если ты начинаешь думать — додумываешься до замечательных вещей. Мне искренне жаль, что ты удивительно редко это делаешь.

Витёк скривился и говорит:

— О! Опять они воркуют, наши голубки! Вы уже достали, в натуре, сраться постоянно! Брэк уже!

И тут меня что-то дёрнуло.

— А мы и не срёмся, — говорю. — Мы перетираем за жизнь, что к чему. А не нравится — не слушай.

Тёмка на меня смотрел — и я ему сказал:

— Я могу чаще. Как нефиг.

А у него даже эта улыбочка, блин, педрильская с морды пропала.

— Отлично, — говорит. — Надеюсь. И уверен, что тебе надо делать то, что у тебя хорошо получается: смотреть вокруг и делать выводы. Если сумеешь повторить своё озарение с запаховым радио — мне останется только восхититься.

Под конец, натурально, не удержался, ёлки, и снова оскалился. Ну что ты будешь с таким делать…

Но, если это отмести, то, в общем, дело сказал.

А раз это дело, я решил, что — да, надо оглядеться, чего там. Повнимательней.

Чего мне в этом доме никак не покатило, так это — что всяких тараканов везде навалом. Раздражает, а давить, вроде, неловко. Все говорят: специальные. Так надо. Тьфу, пропасть.

Нет, есть занятные. Как Цвиков паук. Вот — кайф, даже завидно.

Я ему говорю, Цвику:

— Дай зверя подержать, — и показываю, а он лыбится, руки мои отодвигает. Не хочет.

— Да ладно, — говорю. — Дай подержать чуток. Может, не укусит. Ядовитый?

А Цвик «укусит», по-моему, догадался, а «ядовитый» не догадался. Но, в общем, согласился. И все собрались смотреть, даже Динька.

Цвик меня за руку взял и своими пальцами мне натёр посредине. Самую ладошку. Запах оставил, чтоб паучина не мандражил. А потом мне пальцы выпрямил, ладонь вытянул — и чирикает что-то. «Держи так», наверное. Или, там, «не дёргай». Не спугни, мол.

Лады. Держу.

Он тогда паука из своей гривы достал и чуть ли не поцеловал его в рыло, ей-богу! Прямо «ми-ми-ми» — поднёс к самому носу или ко рту. Может, сказал чего неслышно или подул — хрен знает. И протянул зверя ко мне.